На правах рекламы:

Автономная канализация в частном доме цены.

• На сайте kiev-aqua-servis.com.ua делают ремонт стиральных машин город Киев.

§ 1. Игорь Северянин и Владимир Маяковский. Футуристические бои. Диалоги о первой мировой войне и о назначении поэзии

1913 год в движении русского футуризма и кубофутуризма был кульминационным. В начале этого года вышли новые футуристические сборники, устраивались публичные диспуты о современном искусстве, организовывались левые выставки. В феврале-марте 1913 г. вышли второй «Садок судей» с коллективным манифестом и альманах «Требник троих», в которых были опубликованы тексты Хлебникова, Маяковского, Д. Бурлюка, А. Крученых и других.

«Мы выстрелили в прошлое», — писал Алексей Елисеевич Кручёных в опере «Победа над солнцем» (1913). Воплощение этого исходного авангардистского принципа — отрицания прошлого, отрицания традиции — у российских футуристов приняло преимущественно форму эпатажа. В манифестах это выразилось в подчёркнуто пренебрежительном отношении к нефутуристической литературе; современная культура расценивалась как нечто отсталое, косное, враждебное: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов» (101; 8).

Познакомившись ближе с программами футуристов, Игорь Северянин писал с возмущением:

Позор стране, поднявшей шумы
Вкруг шарлатанов и шутов!

И с удивительной прозорливостью добавлял:

Они — возможники событий,
Где символом всех прав — кастет...

(«Поэза истребления»; I, 570) Никто всерьез не разделил опасений Северянина. В это же время, 25 марта 1913 г., А. Блок сделал запись в своем дневнике, свидетельствующую о серьезном интересе поэта к футуристам: «Эти дни — диспуты футуристов, со скандалами. Бурлюки, которых я еще не видал, отпугивают меня. <...> Футуристы в целом, вероятно, явление более крупное, чем акмеизм»... Далее в этой записи он дает тщательно взвешенную и четко дифференцированную оценку основных представителей нового течения. Есть здесь и оценка творчества Игоря Северянина. «Мы в «Сирине» много говорили об Игоре Северянине, а вчера я читал маме и тете его книгу («Громокипящий кубок»). Отказываюсь от многих своих слов, я преуменьшал его, хотя он и нравился мне временами очень. Это — настоящий, свежий, детский талант...» (41; т. VII; 232).

Тогда же, в феврале 1913 г., была напечатана новая листовка под прежним названием — «Пощечина общественному вкусу», по сути, — новый коллективный манифест, в котором Хлебников провозглашался его соратниками «великим поэтом современности», несущим с собой «Возрождение Русской литературы». Молодежи хотелось культурной революции и славы... По воспоминаниям современников, «воспаленные поэты, по мере своих материальных возможностей, метались по стране, жили в поездах всех железных дорог и на страницах всех газет..» (37; 87).

Футуристы отличались трезвым расчетом, деловой энергией, подчас наглостью, беспринципностью, однако именно среди футуристов были и гениальный Хлебников, и реальный, вполне живой Маяковский, который и личностно, и творчески притягивал Северянина.

«Я на днях познакомился с Владимиром Владимировичем Маяковским, — сообщал И. Северянин в 1913 г. крымскому поэту и меценату Вадиму Баяну, — и он — гений. Если он выступит на наших вечерах, это будет нечто грандиозное» (37; 90). Идея пригласить Маяковского и его собратьев-футуристов в совместное поэтическое турне принадлежала Игорю Северянину.

В конце 1913 — начале 1914 гг. Северянин вместе с Маяковским участвует в турне по городам России. Это было время расцвета движения футуристов. После скандальных диспутов, выставок и премьер в столицах футуристы отправились на завоевание провинций. Некоторый опыт таких выступлений у Игоря Северянина был. Состоявшиеся в Симферополе, Севастополе, Керчи гастроли получили название Олимпиады российского футуризма.

Отличительной особенностью Олимпиады стало, прежде всего, объединение, хотя и на короткий срок, литературных соперников — кубофутуристов Владимира Маяковского и Давида Бурлюка с эгофутуристами Игорем Северяниным, Вадимом Баяном, Иваном Игнатьевым1.

События тех дней запечатлелись в воспоминаниях Давида Бурлюка, в поэме Игоря Северянина «Колокола собора чувств», в мемуарах крымского поэта-эгофутуриста и мецената Вадима Баяна (37; 87—98).

«Переворачивание» традиционных устоев проявилось и в литературном быте футуристов: их выступления в различных российских городах во время турне 1913 г. представляли собой особого рода театрализованные представления, диспуты нередко заканчивались публичными скандалами. Давид Бурлюк, одна из центральных фигур русского кубофутуризма, воспринимался публикой как средоточие эпатирующего тона: широко известными стали строки его стихотворения «Плодоносящие» («Мне нравится беременный мужчина» и т. д.), в газетах можно было встретить словообразования «бурлюкать», «бурлюканье».

Известные лозунги «сбрасывания» Пушкина, Достоевского etc. с Парохода современности заключали в себе оригинальные попытки объединить футуриста Бурлюка с эгофутуристом Северяниным. «Если есть Давид Бурлюк, значит «стальные грузные чудовища» (из стихотворения Давида Бурлюка) нужнее Онегина, а если пришел Игорь Северянин, значит Crème de violettes глубже Достоевского», — стиль Маяковского угадывается в афише Первой Олимпиады российского футуризма («...и любовь пограндиознее онегинской любви»).

«...<Маяковский>, — вспоминал Вадим Баян об одном из поэтических вечеров в Симферополе, — истер в порошок крупнейших представителей символизма — Бальмонта и Брюсова, виртуозно перемешивая их стихи со стихами Пушкина и Державина и издевательски преподнося эту мешанину растерявшейся публике; он до крови исхлестал «лысеющий талант» Сологуба, который «выступлениями Северянина украшал свои вечера, как гарниром украшают протухшие блюда»; он искромсал длинный ряд корифеев поэзии и других направлений, противопоставляя им галерею футуристов. ...Заряженный полнейшим отрицанием старого, поэт буквально истоптал самолюбие эстетической аудитории, но люди, подмятые ступнею мастодонта, засыпанные остроумием, израненные парадоксами, прощали оратору самые резкие издевательства... Словом, казалось, что пришел какой-то титан, который ухватил за шею нашу приземистую литературу и до хруста сдавил ей дряблое горло.

<...>Северянин сделал колоссальную ошибку, пригласив Маяковского в свою группу. Выступать с таким гигантом — это значило <...> всегда терпеть провал. Тот лирический невод и мастерство в области стиха, которыми Северянин захватывал толпу, были затоптаны титанической гремучестью Маяковского» (37; 87—98).

Литературный мезальянс распался. Северянин описал это событие в ироническом стихотворении «Крымская трагикомедия», где рассказана вся история его дружбы-вражды с Маяковским.

Объединения двух группировок не произошло, и дело не только в несхожести «титана» и «лирика», как считал позднее Вадим Баян, — слишком несхожими были эстетические позиции. Неудивительно дальнейшее расхождение художников.

Пройдет год, и в 1914 году Маяковский и Северянин окажутся в противоположных поэтических лагерях. Резкую грань между двумя поэтами проведет начавшаяся Первая мировая война, а затем — революционные события.

Памфлет Маяковского «Нате!» (1914) был сатирически направлен против обывательского восприятия жизни:

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста
где-то недокушанных, недоеденных щей;
вот вы, женщина, на вас белила густо,
вы смотрите устрицей из раковин вещей...

(92; т. 1)

Северянин вступает в полемику с Маяковским и футуристами.

Его стихотворение «В блесткой тьме» носит столь же памфлетный характер, как и «Нате!» Маяковского (а вскоре Северянин даст свой ответ и на громкое обвинение Маяковского в его адрес в памфлете «Вам!»).

Подобно футуристам, Северянин использует известный прием — все те же формы эпатажа публики, правда, в смягченном варианте (не столь резко и грубо). На первый взгляд, оба стихотворения глубоко родственны, однако это не так.

У Северянина «рифмы слагаются в кукиши». Но дразнит Северянин своими «нео-поэзными» мотивами совсем не тех, кого дразнил Маяковский.

В смокингах, в шик о проворенные, великосветские олухи
В княжьей гостиной наструнились, лица свои оглупив:
Я улыбнулся натянуто, вспомнив сарказмно о порохе.
Скуку взорвал неожиданно нео-поэзный мотив.
Каждая строчка — пощечина,
Голос мой — сплошь издевательство.
Рифмы слагаются в кукиши. Кажет язык ассонанс.
Я презираю вас пламенно, тусклые Ваши Сиятельства,
И, презирая, рассчитываю на мировой резонанс!
Блесткая аудитория, блеском ты зло отуманена!
Скрыт от тебя, недостойная, будущего горизонт!
Тусклые Ваши Сиятельства! Во времена Северянина
Следует знать, что за Пушкиным были и Блок, и
Бальмонт

(«В блесткой тьме»; I, 360) 1913.

«Великосветские олухи», к которым обращено стихотворение,

— многоуровневая метафора. Сквозной образ стихотворения — блеск, «блесткие» наряды и одежды. Известно, что футуристы украшали себя множеством «блестков», стремясь блистать и сиять в прямом смысле. В конце концов, Сиятельства от поэзии оказались в «блесткой тьме» и потускнели. Отсюда и оксюморонность всего стихотворения — «блесткая тьма», «тусклые сиятельства» и т.д.

От кого охраняет и от кого защищает Северянин Пушкина, Блока, Бальмонта? Конечно, не от невеж из числа представителей светской молодежи, не знающих русской классической поэзии и не читавших Пушкина. И менее всего от «фармацевтов» (ироническое, травестированное наименование публики в кабаре «Бродячая собака»). Великосветскими олухами Северянин называет, на наш взгляд, футуристов. Не случайно, Северянин, им — людям будущего — отказывает в праве видеть горизонты будущего («скрыт от тебя, недостойная, будущего горизонт»), ведь это футуристы — люди будущего, — кричали о горизонтах будущего, присвоив их исключительно самим себе, это они вслед за ярко раскрашенными кофтами надевали цилиндры и фраки, сюртуки и смокинги (как Маяковский). Им еще непривычно носить смокинги, быть «вшик опроборенными», задавать тон в «княжьих гостиных». Настоящие княжьи гостиные не свергали и не сбрасывали Пушкина. Весь знаковый фон стихотворения указывает именно на футуристов: пощечина, блесткие тона, горизонты будущего, порох и взрыв скуки. Стихотворение вошло в сборник «Ананасы в шампанском» (1915). Датировка стихотворения (1913) могла быть сознательно изменена и являлась, всего вероятнее, лукавой уловкой Северянина.

Впрямую имя Маяковского в этом стихотворении не названо. Пощечина, упомянутая в стихотворении, — берет свое начало в манифесте футуристов «Пощечина общественному вкусу», как и порох агрессивных и яростных нападок Маяковского на толпу омещанившихся великосветских олухов с «оглупившимися» лицами...

Пушкин — Блок — Бальмонт — Северянин — такова градация поэтической преемственности, по Северянину (Надо заметить, что в этом ряду полностью отсутствует Маяковский и весь сонм его футуристических собратьев).

Начало мировой войны ознаменовало новый этап в истории русского футуризма.

В поддержку войны в самом её начале выступили и российские футуристы. Хотя от военной службы они уклонялись (солдатами стали лишь В. Хлебников и Б. Лившиц, а в 1915 году Маяковский был мобилизован и непродолжительное время проходил службу в петроградской автомобильной роте), тем не менее, в своих выступлениях будетдяне не были противниками войны. Еще в ноябре 1914 г. В. Маяковский писал:

«Ах, как я рад! <...> Теперь, когда каждое тихое семейство братом, мужем или разграбленным домом впутано в какофонию войны, можно над заревом горящих книгохранилищ зажечь проповедь новой красоты» (92; т. 1; 305). В его стихотворении «Мысли в призыв» развернута идея войны как пути к обновлению мира (столь характерная для социалистов-большевиков).

Затем футуристы занимают последовательную антивоенную позицию, выступают с антимилитаристскими произведениями. Резко отрицательное отношение футуристов к мировой войне, а позднее, с нарастанием социального возбуждения, и всё более отчётливая мечта об идеальной всемирной революции. Ощущение разрушающегося мира, поистине экзистенциальные образы смерти, распада, одиночества, характерные для произведений Маяковского и его соратников по цеху довоенного времени, находили новые соответствия в изменившейся реальности, подтверждения в действительности и приобретали значение факта.

Неизбежно возникавшее тяготение к новому привело на практике к нарастающей политизации искусства, к обращению многих футуристов к идеям социализма, коммунизма и анархизма — своего рода метафорам мира грядущего.

Антивоенный и революционный пафос нередко сливались, что обусловило появление в поэзии социальной критики. Антивоенные произведения создавались, прежде всего, В. Маяковским («Война объявлена», «Мама и убитый немцами вечер», «Военно-морская любовь», «Хвои»).

Бросьте!
Конечно, это не смерть.
Ради чего ей ходить по крепости?
Как вам не стыдно верить
нелепости?!
Просто именинник устроил карнавал,
выдумал для шума стрельбу и тир.

(В. Маяковский «Великолепные нелепости»; 92. т. 1)

Писал о войне и побывавший на фронтах солдат первой мировой Велимир Хлебников (стихотворения «Тризна», «Смерть в озере», «Где, как волосы девицыны...», «Веко к глазу прилепленно приставив...»). Антитеза «смерть / жизнь» в них — одна из центральных:

Гол и наг лежит строй трупов (...)
Мы сказали: «Небу слава!» —
И сожгли своих тела.
Люди мы иль копья рока
Все в одной и той руке?
Нет, ниц вемы2; нет урока,
А окопы вдалеке.

(В. Хлебников «Тризна», 1915; 124)

Во второй половине 1914 года Северянин в отличие от Маяковского создает ряд патриотических стихотворений — «Германия, не забывайся!», «Поэза возмущения», «Поэза благословения», «Все вперед!», «Переход через Карпаты» и др. В стихотворении «Мой ответ», входящем в этот цикл, были, в частности, такие строки:

Друзья! Но если в день убийственный
Падет последний исполин
Тогда ваш нежный, ваш единственный,
Я поведу Вас на Берлин!

(И. Северянин; I, 553)

«Война положила начало футуристической чистке... пошел на Берлин Северянин», — напомнит Маяковский в начале 20-х годов причину футуристической «чистки», окончательного размежевания с Северяниным.

По Маяковскому, в пору лихолетья, эпохи войн и революций (вплоть до 30-х годов, то есть до конца жизни Маяковского) «строчить романсы» было делом нравственно и эстетически постыдным. «Романс» с самого начала поэтической деятельности был ненавистен Маяковскому. Речь шла о пользовавшихся небывалой популярностью у публики сверхмодных сонетах, поэзах, триолетах, романсах Северянина.

Северянин иронизировал по поводу попыток футуристов вмешаться в действительность и пересотворить ее.

В начале 1915 года появилась ставшая исключительно популярной поэза Северянина «Ананасы в шампанском» с ее лозунгом: «Я трагедию жизни претворю в грезо-фарс»... На деле, Северянин просто был примерным учеником своего учителя — ироника Федора Сологуба, Северянин мастерски перекроил и перелицевал знаменитый афоризм Сологуба из его романа «Творимая легенда»: «Беру кусок жизни, грязной и грубой, и творю из него сладостную легенду, ибо я поэт». Ироническая формула символизма, стремившегося к синтезу, революционаризма, стремившегося к созданию нового мира и т.д., — формула, до поры до времени скрывающая свой подтекст от доверчивого читателя.

Как известно, теории жизнетворчества и жизнестроения явились великими утопиями XX века — так или иначе для художников (и не только для художников) они заканчивались трагедиями — это были трагедии Блока, Маяковского, Есенина и многих других поэтов, писателей, деятелей искусства, политиков, веривших и увлекавшихся ими.

Красота — единственное, что могло противостоять хаосу и уничтожению. Апология Красоты играла важнейшую роль в творчестве Брюсова, Анненского, Бальмонта, Гиппиус, а также Игоря Северянина.

Да, стала лирика истрепанным клише... — в этом утверждении слышалось несогласие. И поэт, невзирая на шаблоны и стереотипы, пел сонеты своей избраннице, пытаясь преодолеть клише или пародийно высмеять поэтов, пишущих

О чем-то сладостном и скорбном, как любовь,
О чем-то плещущем и буйном, точно кровь...

«Тиана» — так называлось одно из «романсовых» стихотворений Игоря Северянина. По звукописи самое имя девушки, рефреном повторяющееся в стихотворении — Тианы-снегурки, нимфеи, лианы, пришедшей на поэзоконцерт, и воскресившей юные чувства, напоминало стоны гитары.

Северянин:

Тиана, как больно! Мне больно, Тиана!

(I, 496)

Маяковский откликался в «Облаке в штанах» (92; т. 1):

Открой!
Больно!...

...Марш!
Поэт сонеты поет Тиане,
А я —
Весь из мяса,
Человек весь —
Тело твое просто прошу,
Как просят христиане —
«хлеб наш насущный
даждь нам днесь»...

«Хлеб насущный» искусства и любви — по Маяковскому — противостоял изысканно «гастрономическим», ликеро-помадно-кремовым стихотворениям Северянина.

«...Мы пять лет орали вам, что у искусства есть задачи выше, чем облегчение выбора ликеров по прейскурантам Северянина, или щекотание отходящего ко сну буржуа романами Вербицкой...

Конечно, каждому приятно в розовенькой квартирке пудрой Бальмонта надушить дочку, заучить пару стихов Брюсова для гражданского разговора после обеда, иметь жену с подведенными глазами, светящимися грустью Ахматовой, но кому нужен я, неуклюжий, как дредноут, орущий, как ободранный шрапнелью!...» (92; т. 1; 305).

В семантическом ряду вышеприведенной филиппики резко контрастируют два плана — квартирный мирок узкодомашней лирики — по Маяковскому, — «скопческая психология поросшего покоем обывателя» (розовенькая квартирка, пудра Бальмонта, надушенная дочка, подведенные глаза... — и военная лексика — дредноут, шрапнель, а также употребляемые в статье — какофония войны, передок орудия, поля, изрытые траншеями...).

Войну с точки зрения личности — как преступление против людей, совершаемое государством из неких корыстных интересов, — футуристы отвергали. Война как неизбежный переворот, крушение старого мира, необходимо предшествующее созиданию нового, — футуристами поддерживалась. (В. Маяковский: «теперь можно над заревом горящих книгохранилищ... зажечь проповедь новой красоты»).

В антивоенных стихотворениях В. Маяковского реальное состояние мира противопоставлялось должному; это должное (по-разному понимаемое и нередко чётко не сформулированное) осознавалось как выход из великого кризиса, из общечеловеческой духовной катастрофы.

«Теперь мы ежедневно будем показывать вам, что под жёлтыми кофтами гаеров были тела здоровых, нужных вам, как бойцы, силачей»; «Сегодняшняя поэзия — поэзия борьбы», — писал В. Маяковский в статьях 1914 г. (92; т. 12; 40—42), Дальнейшее развитие футуризма закономерно привело к реализации этих революционных интенций.

На обвинения в антипатриотизме Северянин отвечал по-своему:

Еще не значит быть изменником,
Быть радостным и молодым,
Не причиняя боли пленникам
И не спеша в шрапнельный дым, —
Пройтиться по Морской с шатенками
Свивать венки из хризантэм,
По-прежнему пить сливки с пенками
И кушать за десертом крэм.

(I, 536)

«Пройтиться по Морской с шатенками? — звучал грозный окрик Маяковского. — Но зачем-то ко всему этому притянута война? Впечатление такое: люди объяты героизмом, роют траншеи, правят полетами ядер, и вдруг из толпы этих «деловых» людей хорошенький голос: «Крем де виолет», «ликер из банана», «устрицы», «пудра»! Откуда? Ах, да, это в серые ряды солдат пришла маркитантка. Игорь Северянин — такая самая маркитантка русской поэзии» (92; т. 1; 338—339).

Кульминацией выпадов Маяковского против Северянина становится 1915 год. Именно в этот период появляются известные строки из памфлета «Вам!» и «Облака в штанах»:

К публике:

Если б он, приведенный на убой,
Вдруг увидел, израненный,
Как вы, измазанной в котлете губой,
Похотливо напеваете Северянина!

К Северянину:

Как вы смеете называться поэтом
И, серенький, чирикать, как перепел!
Сегодня
Надо
Кастетом
Кроиться миру в черепе!

«Кроиться кастетом», — этот совет Северянин запомнил. И дал прогноз этому революционному энтузиазму на многие десятилетия: «Они (футуристы) возможники событий, где символом всех прав — кастет». («Поэза истребленья»; I, 570). Отпор Маяковскому прозвучал в стихотворении Северянина «Мой ответ» (I, 553), написанным тем же размером и в том же ритме, что и «Еще не значит быть изменником». На этот раз обращение было адресным — угадывались и «сатирик», и его «озлобленный совет» о кастете.

Еще не значит быть сатириком —
Давать озлобленный совет
Прославленным поэтам-лирикам
Искать и воинских побед...

Неразлучаемые с Музою
Ни под водою, ни в огне,
Боюсь, мы будем лишь обузою
Своим же братьям на войне...
— Друзья! Но если в день убийственный
Падет последний исполин,
Тогда ваш нежный, ваш единственный,
Я поведу вас на Берлин!

Северянин не снимал с себя никаких обязательств перед родиной, правда, его обязательство звучало иронически.

В статье-манифесте «Капля дегтя» (1915) Маяковский, иронизируя над «качалками» и «грезерками» своего оппонента, напомнил Северянину о его «воинственных» обещаниях:

«Поэт! Не сажай в качалку ямбов и хореев мощный бой — всю качалку разворотит!.. Умрите, Северянин!.,» (92; т. 1; 350). По Маяковскому, Северянин был певцом, поющим под щелканье кастаньет, или... бухгалтерских костяшек.

Горит материк.
Страáны — на нет.
Прилизанная треплется мира чёлка.
Слышите?
Хорошо?
Почище кастаньет.
Это вам не на счётах щёлкать.
<...>
Туда!
В мировую кузню,
в ремонт.
Вернётесь,
О новой поведаю Спарте я.

(В. Маяковский; 92, т. 1)

Северянин оспорил и «серенького перепела» («Как вы смеете называться поэтом и серенький, чирикать, как перепел?..»). В стихотворении «Интродукция» поэт иронически соглашался с серым цветом «птички», однако остроумно напоминал, что такой малой серой птичкой является... соловей.

Я — соловей, я — сероптичка,
Но песня радужна моя.
Есть у меня одна привычка:
Влечь всех в нездешние края...

(И. Северянин; II, 497)

В каждой из четырех строф утверждающим рефреном звучало: «Я — соловей...». Соловей Северянина, в отличие от «критика со всей (его) небожностью» — «без тенденций», без пресловутой «пользы», которую оспаривал в поэзии еще Пушкин.

Я — соловей, и, кроме песен,
Нет пользы от меня иной.
Я так бессмысленно чудесен,
Что Смысл склонился предо мной!

В футуризме существовало противопоставление «подлинных» и «неподлинных» поэтов, «подлинной» и «неподлинной» поэзии, что связано с подчёркнутым антитрадиционализмом. Спор Маяковского и Северянина об отношении к мировой войне перерос в спор о путях поэта в искусстве. Пути двух художников резко расходились. Слишком разными были лирические герои и Северянина, и Маяковского.

Многих футуристов, и, прежде всего, Маяковского, тяготение к новому неизбежно привело к политизации творчества, к идеям социализма и коммунизма — своего рода метафорам мира грядущего. Вождь и пророк, тринадцатый Заратустра, — Маяковский ждал переустройства мира на революционных началах, а затем невиданного его обновления («И счастье сластью огромных ягод созреет на красных октябрьских цветах»). «Король поэтов» — Северянин не жаждал для себя никакой власти, кроме власти своих соловьиных песен над слушателями в мирном саду поэзии. В отличие от Маяковского, верящего в весеннюю «молодость мира», Северянин чувствовал трагизм наступающего времени:

Согнулись грабли...
Сверкнули сабли, —
И надрубили сирень весны!..

(«Надрубленная сирень», I, 88)

Примечания

1. Игнатьев в турне участия не принял, но представил свой доклад «Великая футурналия», который на каждом вечере произносил Давид Бурлюк. В конце турне пришло известие о внезапном самоубийстве поэта.

2. Ниц вемы (польск.) — ничего не знаем, не ведаем.

Яндекс.Метрика Яндекс цитирования

Copyright © 2000—2018 Алексей Мясников
Публикация материалов со сноской на источник.