На правах рекламы:

• По выгодной цене японские бады для всех желающих.

Турне футуристов

Вадим Баян восторженно вспоминал время своего триумфа — совместных выступлений с настоящими столичными поэтами: «Пожар футуризма охватил всю наиболее взрывчатую литературную молодежь. Хотелось культурной революции и славы... Воспаленные поэты, по мере своих материальных возможностей, метались по стране, жили в поездах всех железных дорог и на страницах всех газет.

Находясь наполовину в Петербурге, штаб-квартиру в то время я имел в Симферополе, где жила моя мать. Организацию турне товарищи возложили на меня, и отправным пунктом нашего литературного похода я эгоистически избрал Симферополь, куда я приехал из Петербурга отдыхать после кипучей работы по подготовке к выходу в свет в издании "Т-ва Вольф" моей книги "Лирический поток".

От предложения Северянина меня залихорадило, тем более что идеолог нашей группы, "директор" "Петербургского глашатая" Иван Игнатьев, который должен был выступать с докладом "Великая футурналия", косвенно уведомил меня о предполагавшемся самоубийстве (в начале декабря он писал "если я умру, память мою почтите вставанием", а 20 января — зарезался). И, конечно, не пополнить группу такой крупной силой, как Маяковский, было бы непростительной ошибкой...»

Итак, 26 декабря 1913 года Игорь Северянин вместе с Маяковским выезжает в Симферополь. О встрече подробно рассказывает Вадим Баян:

«За десять дней до нашего выступления, а именно 28 декабря старого стиля, в 11 часов утра, по прибытии с севера курьерского поезда, у меня в квартире раздался настойчивый звонок и в переднюю бодро вошли два высоких человека: впереди, в черном — Северянин, а за ним весь в коричневом — Маяковский. <...> Северянин бывал у меня и раньше и чувствовал себя как дома, а Маяковский вообще не знал, что такое "дома" и "не дома". <...> Маяковский, крупно шагая, все время быстро ходил взад и вперед по комнате. Наконец, когда неразбериха предложений достигла апогея, он решил продиктовать:

— Я предлагаю турне переименовать в Первую олимпиаду футуристов и немедленно вызвать Давида Бурлюка.

Он тут же сел за стол и начал составлять основной текст афиши (рукописи Маяковского у меня сохранились, и я содержание предложенной им афиши привожу в точности). Спотыкаясь пером по бумаге, он написал следующее:

"ПЕРВАЯ ОЛИМПИАДА РОССИЙСКОГО ФУТУРИЗМА.

Поведет состязающих[ся]
ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ

I. МЫ

Новые гунны. О меди и о мясе. Гении без костюма. Зачем узоры на лицах и галстуки из аршина весны? Если есть Давид Бурлюк, значит, 'стальные грузные чудовища' нужнее Онегина, а если пришел Игорь Северянин, то значит, 'Crème de Violette' глубже Достоевского. Я какой?

II. СОСТЯЗАЮТСЯ Вадим Баян (стихи)

Игорь Северянин (поэзы)
Давид Бурдюк (стихи)
Владимир Маяковский
(стихи и куски трагедии, шла в Петербурге,
театр Комиссаржевской)".

Вслед за афишей он написал бесхозяйственную по размерам телеграмму Бурлюку в Херсон и набросал такой грандиозный маршрут, для прохождения которого потребовалось мобилизовать двух устроителей.

В маршрут входило двадцать крупнейших городов России, в том числе и обе столицы. В карте поэта скрещивались такие амплитуды, как "Тифлис — Петербург", "Варшава — Саратов". Все предложения Маяковского как организатора Первой олимпиады футуристов были приняты, разработаны и немедленно двинуты в ход. В группу, намеченную нами, из прежней группы, кроме меня и Северянина, был включен только Иван Игнатьев, понравившийся Маяковскому своим выражением: "Неверие — величайшая вера самому себе"».

В декабре 1913 года, читая лекцию «Поэзия вне групп», Владимир Пяст включает в афишу, помимо Анны Ахматовой и Осипа Мандельштама, Игоря Северянина. В реальности именно в это время Северянин оказался в гуще футуристической группы так называемых кубофутуристов. 31 декабря Северянин встречает Новый год в театре Таврического дворянства вместе с Маяковским и Вадимом Баяном и уже 7 января наступившего 1914 года выступает в Симферополе в Театре Таврического дворянства на вечере «Первая олимпиада футуристов» при участии Маяковского, Давида Бур-люка и Вадима Баяна. Предполагалось участие Ивана Игнатьева с докладом «Великая футурналья», но он накануне отъезда из Петербурга покончил жизнь самоубийством.

«Первая олимпиада футуристов

I. Владимир Маяковский. Достижения футуризма.
II. И.В. Игнатьев. Великая футурналья.
III. Состязание поэтов.

1. Вадим Баян. "Монолог".
2. Давид Бурлюк. "Со стоном проносились мимо...".
3. Владимир Маяковский. "Несколько слов о моей жене".
4. Игорь Северянин. "Весенний день"».

По той же программе через два дня, 9 января, состоялось выступление в Севастополе в зале Общественного собрания, а 13 января — в Керчи в Зимнем театре. Георгий Шенгели, в то время керченский гимназист, вспоминал, как посетил футуристов в гостинице «Приморская», чтобы прочитать свои стихи:

«Вхожу. Обыкновенный "роскошный номер" провинциальной гостиницы. — Справа диванчик, перед ним стол, окруженный стульями, слева ширмы. На диванчике сидит человек в коричневой куртке с бронзовыми плоскими пуговицами, украшенными изображением якоря. У человека чрезвычайно длинное лицо...

Я поворачиваюсь к длиннолицему человеку. Он деревянно протягивает мне узкую руку и чеканит:

— Игорь Северянин.

...Так вот он какой!..

Наконец, Северянин прерывает молчание; видно ему наскучила эта беседа:

— Прочтите стихи.

Я читаю.

Фурора они не производят, но я чувствую, что меня слушают без иронии, что меня — слушают.

— Прочтите еще.

Читаю. И еще.

Северянин говорит:

— Вы правильно читаете, только нужно еще больше петь.

Я читал, как все поэты, слегка нараспев, что в гимназии всегда вызывало насмешки, а преподавателя словесности просто било по нервам, и он никогда меня не выпускал читать на гимназических вечерах.

...Жизнь определилась в этот миг. Я уверовал, что я поэт и что я прав, любя слово, ритм и звук...

Два-три замечания в связи с бурлюковским анализом обронили и другие. Маяковский отметил банальную рифму; Северянину понравились "часы, где вместо стрелок ползают серебряные черепахи", — и его замечание не было только любезностью, так как года через четыре эти черепахи появились у него:

Как серебряные черепахи
В полдень проползают серны...

Милый мой Игорь! Он не похищал у меня образа, он просто забыл, что запомнил его, и нашел у себя как свой...»

Вспоминая дни тесного общения с Игорем Северяниным, Давид Бурдюк отмечал некоторые особенности его творческого облика:

«Северянин пишет на отдельных листках, почерк пушкинского размаха, хвосты последних слов во фразах идут кверху; если верить наблюдениям графологии, то это обозначает самоуверенный властный характер, такой почерк был у Наполеона (а Чехов писал своих "Нытиков", потому что его собственная подпись, подобно японо-китайским письменам, падала сверху вниз).

Северянин в разговоре разочаровывает: он говорит неинтересно, то есть не настолько, как вправе от него ожидать по его исключительным стихам, и Северянин чувствует это. Он любит декламировать стихи, но среди чужих, среди публики надо просить долго и прилежно, чтобы Северянин снизошел со своего величественного спокойствия и снисходительных улыбок. Северянин никогда не читает на "бис", если овация отсутствует; так, например, на поэзоконцерте в вышеупомянутой Керчи, прочитав одно стихотворение, он ушел со сцены, потому что публика, по его мнению, мало хлопала. Случилось это потому, что Керчь — глубокая провинция, в составе слушателей не имела тогда лиц, знакомых с творчеством Игоря Васильевича, мешали пониманию и эстетическому заражению футурные словечки Северянина, тогда еще новые, как, например, "окало-шить", "осупружиться", "трижды овесененный" и тому подобные, вызывавшие смех, а также пение Северяниным своих стихов.

Северянин говорит речитативом, некоторые слова особо выполняя звуком, концы строф выполняются почти козлетончиком. В публике, лишенной трепета поклонения, это могло вызвать непочтительное отношение. <...>

У Северянина хороши поза и манера держать себя: он умеет обольстительно ничего не делать, в нем всегда чувствуется скрытое, внутреннее "парение", всегда готовое перейти в творчество. Северянин пишет легко. При мне им были написаны два стихотворения. Одно в номере Симферопольской гостиницы, довольно никчемное:

В уютном номере провинциальной гостиницы...

Другое в Керчи после лекционного ужина, это известное:

Обожает тебя молодёжь. —
Ты, даже стоя, идёшь (так!).

В этот год Крым завалило небывалым снегом. Мороз доходил до десяти градусов. Крым, казалось, перелицевался в северный край. Но, несмотря на то, что он утратил свой колорит и потерял свою специфичность, поэты неудержимо рванулись в Ялту. Прославленная ласковость этого уголка влекла к себе даже Маяковского. Зарядив себя солидным авансом, взятым под турне, мы решили немедленно осуществить свою поездку. Правда, я предупреждал товарищей о том, что Ялта зимой "не в своей тарелке", но разве их удержишь? В три часа того же дня, переваливая через горы и долины, черный лимузин по белому шоссе чертил исторические зигзаги. Зарываясь носом в сугробы, он пыхтел и рычал, как какое-нибудь чудовище. В гудящей машине рядом со мной сидел Маяковский, клокотавший стихами всех поэтов, а визави в откидном кресле — галантный Северянин. <...>

— Нас знает вся Россия, — рассчитывая на культурность старшины, сказал Маяковский.

— Видите ли, хозяин гостиницы "Россия" не является членом нашего клуба, и его рекомендация не может нас удовлетворить, — применяя свой масштаб мышления, ответил ограниченный человек.

Мы прыснули и отвернулись.

— Если тут все такие, то нам тут делать нечего, — вполголоса пробасил нам Маяковский.

А когда мы вышли из калитки на улицу, он "наложил" на Ялту краткую, но выразительную "резолюцию":

— Скуплю, как у эскимоса в желудке.

Щелкать зубами в гостинице мы согласились только до утра, а с наступлением рассвета автомобиль выхватил нас из этой мертвечины и благополучно доставил обратно в Симферополь».

«Окинув глазом оклеенный нашими анонсами Симферополь, — писал Вадим Баян, — мы устремились в Бахчисарай по железной дороге.

Этот живописный летом белый городок, зажатый между двумя небольшими горами, зимой выглядел таким же банкротом, как и Ялта.

Ханский дворец был заперт, а это — почти единственная достопримечательность, которой в то время промышлял Бахчисарай. Единственное место, где можно было "отвести душу", — это шашлычная, но ведь нельзя же все время есть шашлыки! Наперекор всему пошли искать красок этого легендарного уголка, но, обшарив город, ничего не нашли, кроме угнетающей тишины. Редкие прохожие, черневшие как изюминки в ситном, ничего не могли объяснить нам, так как говорили только по-татарски, а мы татарского языка не знали. Нам хотелось завыть. Тогда к вечеру некий одноглазый человек для утешения посоветовал нам осмотреть кладбище, но эта достопримечательность нас не устраивала, так как мы искали красок жизни, а не смерти.

— Давайте удирать из этого склепа! — предложил Маяковский.

Мы согласились, но тут восторжествовало мнение, что когда удираешь из склепа, то ноги подламываются: бросились на вокзал — ни одного поезда на Симферополь до самого утра, бросились в город — ни одного шофера с автомобилем, — есть либо шофер без автомобиля, либо автомобиль без шофера, словом, все оказалось на зимнем положении. Наконец, в полночь отыскали в постели одного захудалого шофера, у которого был автомобиль, но... не было бензина.

— Достаньте в аптеке бензин — повезу, — сказал он.

Бросились в аптеку. Аптекарь спал мертвецким сном, да и весь Бахчисарай уже переваливал на вторую половину ночи».

Выступления становились менее интересными, публика небольших городков не была подготовлена к восприятию новых веяний в искусстве. Вадим Баян продолжал: «Пока Маяковский вдвоем с Бурдюком гуляли по развалинам замороженной Пантикапей, мы с Северяниным устроили в гостинице совещание по вопросам организации нового турне и составления новой группы выступающих.

Постановили составить группу чисто "эго" — футуристическую, без примеси других "разновидностей", находившихся в общем лагере футуризма, и при этом портативную и спокойную. В качестве "идеолога" и составителя декларативного доклада, в частности, разъясняющего и причины отделения эгофутуристов от кубофутуристов, решено было пригласить единомышленника, неокритика Виктора Хо-вина, а для полноты "ансамбля" — С.С. Шамардину. Она выступала под псевдонимом "Экслармонда Орлеанская" в качестве первой артистки-футуристки, воспитанницы студии Мейерхольда, и читала наши стихи. Вечером после выступления (это было 13 января) Маяковский попрощался с нами и, написав Каменскому телеграмму-"курьерю", рванулся с Бурдюком в Одессу. На другой день газетные корреспонденты, толпившиеся у нас в гостинице, раструбили по всей России о знаменитом разделении футуризма на "эго" и "кубо"».

В январе в Петербурге вышел альманах «Рыкающий Парнас», на который был наложен арест из-за рисунков Павла Филонова и Ивана Пуни. Декларацию «Идите к черту!» подписал Игорь Северянин вместе с кубофутуристами Давидом Бурлюком, Кручёных, Лившицем, Хлебниковым, Маяковским. В альманах вошло два стихотворения Северянина: «Письмо О.С.» и «Поэза возмездия».

Давид Бурлюк вспоминал, что итогом «Первой олимпиады российского футуризма» стала «Крымская трагикомедия», написанная Игорем Северяниным:

«После самых нежных и деликатных свиданий с Северяниным во всех газетах через неделю было напечатано и перепечатано известное "Кубо-футуристам":

Для отрезвления ж народа,
Который впал в угрозный сплин —
Не Лермонтова с парохода,
А Бурлюков на Сахалин.

Это через неделю после подписания им в "Рыкающем Парнасе" строк о Сологубе: "Сологуб схватил шапку Игоря Северянина, чтоб прикрыть свой лысеющий талантик".

3 февраля состоялся поэзоконцерт Северянина в Екатеринославе.

Екатеринославские газеты "Приднепровский край" и "Вестник Юга" сообщали, что в Екатеринославе состоится поэзоконцерт Северянина, открывающий "европейское турне" (Россия, Франция, Италия, Англия).

Кроме Северянина в концерте "примут лучезарное участие лиропоэт Вадим Баян, первая артистка-футуристка Эсклармонда Орлеанская"... <...> и критик Виктор Ховин — глава эгофутуристического изд-ва "Очарованный странник" — с докладом "Распад декаданса и возникновение футуризма".

Однако после концерта ни одна из газет никак о нем не отозвалась (единственным "откликом" была сатира-пародия на К. Олимпова, помещенная в "Вестнике Юга" через три дня после концерта)».

После концерта, состоявшегося 7 февраля в Одессе с С. Шамардиной и В. Ховиным, «Одесские новости» поместили статью «Настоящие» (8 февраля, за подписью «Ал. К-ий»), где Северянин и его спутники противопоставлялись не «настоящим» футуристам «в пунцовых кофтах с размалеванными носами». Эсклармонда Орлеанская произвела впечатление «юной, изящной и довольно трогательно, с какой-то подкупающей нежностью читающей стихи артиста [Северянина]».

О самом концерте писали, что Баяну и Эсклармонде много аплодировали, что Северянин был встречен овациями: «...его знают. Ему громко заказывают его стихи». В феврале 1914 года Северянин выступает в том же составе с поэзоконцертами в Екатеринодаре, Елисаветграде, Одессе.

Яндекс.Метрика Яндекс цитирования

Copyright © 2000—2018 Алексей Мясников
Публикация материалов со сноской на источник.