«Подснежник бессарабский»

2 ноября Северянин уезжает из Сараева из замка Храстовац. В письме Августе Барановой от 15 декабря пишет из Югославии: «С 18 ноября живем здесь. Прочел одну лекцию и дал концерт. Были пущены в ход оба раза приставные стулья, и многие стояли. Но цены до смешного низкие: от 20 до 5 дин[аров]. Ежедневно десятки визитеров, интервьюеров, фотографов и пр. Почти всегда у кого-нибудь обедаем и ужинаем. Одна почитательница даже ананасы в шампанском на десерт устроила!.. Были на "Онегине" и "Вертере". Ни мига свободного. Пишу в пальто. Едем на вернисаж выставки А. Ганзена». 24 ноября читает лекцию о русских поэтах начала века, 27 ноября состоялся поэзоконцерт в Белграде. 3 декабря 1933 года журнал «Радио» (Белград, № 49) сообщал: «Игор Северјанин: В воскресенье 3 декабря в 19 ч. на радио час исполнения его произведений».

Уже 5 января 1934 года началось полугодовое пребывание Северянина и Круут в Кишиневе. В письме Барановой от 19 января поэт сообщал: «Наняли особняк в одну большую теплую комнату. В центре города. Пробудем до весны.

При редакции открываются курсы версификации, и я приглашен преподавателем. Думаю, кроме того, объездить всю Бессарабию, читая лекции о русской и эстонской поэзии и устраивая вечера своих стихов».

Это были последние месяцы вне эстонской земли, последние надежды на литературный заработок и последняя теплая зима поэта. С декабря 1930 года супруги проводили зимние месяцы в южных краях — в Югославии, Болгарии, Румынии. Вспоминая об этом в стихотворении «К Далмации», датированном «Таллин, 23 ноября 1939», Северянин писал:

Мы прежде зим не замечали,
На юге зимы проводя,
Меняя вьюжные вуали
На звоны южного дождя.

Мороз не леденил дыханья,
На Бога воздух был похож,
И жизнь — на первое свиданье,
Когда без пенья весь поёшь.

Душа лучилась, улыбалась,
Уплывом в даль упоена,
И жизнь бессмертною казалась
От Далматинского вина!

В Бессарабии ждали Игоря Северянина. Еще 20 июля в газете «Наша речь» (Бухарест) была опубликована заметка «Игорь Северянин в Югославии». Через полгода русская газета «Наша речь» сообщала в рекламном стиле:

«Игорь Северянин в Кишинёве.

Та-ра-рах! Та-ра-рах!
Нас встретила гроза в горах.
Смеялся молний аметист
Под ливня звон, под ветра свист.

"Горный салют" Игоря Северянина.

Так же нежданно вчера приехал впервые в Кишинев прославленный поэт, чье имя знает всякий читающий по-русски.

Вчера он посетил нашу редакцию. Из беседы с ним мы узнали, что он совершает турне по Европе. В Кишиневе он предполагает устроить вечер поэзии, на котором прочтет свои стихи. "СТАРЫЕ" и "НОВЫЕ", потому что есть "старый" Игорь Северянин и "новый" Игорь Северянин».

Этот диссонанс между старым и новым проиллюстрирован цитатами из стихотворения «Дифирамб». Значительно глубже и доказательнее тезис об эволюции творчества Северянина развит в большой статье «Поэт кружевных настроений». Автор хорошо знает русскую литературу 1910-х годов и вспоминает, как Сологуб писал: «Появление Северянина — это воистину нечаянная радость в серой мгле северного дня». А когда футуристы увидели в нем своего верховного идола, — «нет, он не ваш, не будущий, — он — наш настоящий, — запротестовал известный критик Измайлов, — он сквозной и легкий отразил пороки, уродства, изломы нашей "тринадцатиэтажной" культуры, "гнилой, как рокфор", над ним синеющее наше небо и с ним смеющийся классический Пан». Размышляя, почему рядом с «молитвенной чистотой и верностью» уживается «вероломная страсть», К. Хршановская восклицает: «Сколько противоречий! Сколько "напевных опьянений", надуманно-непривычных слов: лесофея, грёзэр, грёзофарс, павлиньевно, олетнено и т. д.». В заключение подчеркнуто обновление его поэзии, «очищение страданием»: «Все ненужное, наносное, резкое, черезчур бравурное смыто, сглажено, унесено временем. — Остался большой талант, и его миниатюры-стихотворения, кружевные, легкие, как предутренний весенний сон, — как "мороженое из сирени", как эхо нашей молодости».

В Кишиневе Северянин вновь встретился с «северянистками». Он знакомится с Лидией Рыковой, которая страстно влюбляется в поэта. Здесь весной состоялось знакомство с Викторией Шей де Вандт, написаны циклы стихотворений «Виорель», «Тина в ключе». «Вёсен всех былых весенней», «Неземная по-земному бьётся / Вешняя — предсмертная! — гроза».

Кишиневская газета «Бессарабское слово» опубликовала стихотворение «Грусть радости» с посвящением «В. Шей де Вандт, моей невесте»:

О, девушка, отверженная всеми
За что-то там, свершённое семьёй,
Мы встретимся в условленное время
Пред нашею излюбленной скамьёй!
. . . . . . . . . .
Газель моя, подстреленная злыми!
Подснежник бессарабский — виорель!
Виктория! И грустно это имя,
Как вешняя плакучая свирель.

В цикле «Виорель» десять стихотворений, девять датированы апрелем—маем 1933 года. Это лирический дневник увлеченного чувствами поэта:

Мне любо, обнявши тебя, приподнять
И, стоя, почувствовать вес твой.
Такой невесомый, что трудно понять,
Как сделался воздух невестой...

Поэт воспевает «глаза цвета золотой марсалы», «милые уста», но его настроение не идиллическое: «Упорны в стремленьях своих северяне...» Горечь расставанья для него равна потере смысла жизни:

Всю жизнь искать, — найти под старость
И вынужденно отложить...
Я чувствую слепую ярость:
Что значит жизнь без права жить?!

Но надо сделать поправку на то, что перед нами «лирический ироник». Через месяц, вернувшись в Дубровник на виллу «Флора мира», Игорь Северянин написал своеобразную исповедь:

Итак, в три месяца — три моря,
Три женщины и три любви.
Не слишком ли? Как ни лови,
Безумец, счастья, кроме горя
Ты не познаешь ничего.
В глубинах сердца твоего
Мечте почила неизменность,
И ряд земных твоих измен —
Не прегрешенье, а неценность:
Мгновенный плен — извечный плен...

Три женщины, вероятно, Ирина Борман у Балтийского моря, Валентина Берникова у Адриатического и Виктория Шей де Вандт у Черного...

И при этом поэт продолжал выступать, зарабатывая деньги для длительной зимовки в Тойле с Фелиссой и жившим на попечении бабушки сыном Вакхом.

Яндекс.Метрика Яндекс цитирования

Copyright © 2000—2018 Алексей Мясников
Публикация материалов со сноской на источник.