3.2. Эксплицитность оценочных значений в поэтических образах времени эмиграции

Именно от этого приема смысловых пустот отказывается впоследствии — в послереволюционный период творчества (20—30-е годы) Игорь Северянин. Он обращается к своей личности, к проблемам взаимоотношения личности и мира, мира человека и мира природы, поэтому его стихи приобретают иное звучание. Объектом оценки становится человек в окружении природы и людей, оценивается и само отношение:

— между человеком и обществом —

Сомненья не было — а мы-то думали! А мы-то верили!.. —
Что человечество почти не движется в пути своем...
Как в веке каменном, как при Владимире в днепровском тереме,
Так в эру Вильсона зверье останется всегда зверьем...

(«А мы-то верили!»)

— человеком и природой —

Я постиг тщету за эти годы.
Что осталось, знать желаешь ты?
Поплавок, готовый кануть в воду,
И стихи — в бездонность пустоты...

(«В забытьи»)

Биографическая ситуация — одиночество поэта, его оторванность от своей публики (см. выше), поэтическое самовыражение только на зарубежных гастролях, невозможность печататься в России при наличии способности тонко воспринимать, как революционная эпоха изменила сознание людей, их жизнь и поведение — обусловила трагичность мироощущения, пессимистические ноты исповедальных стихов его лирического героя, которого легко идентифицировать с самим поэтом:

Ничего здесь никому не нужно,
Потому что ничего и нет
В жизни, перед смертью безоружной,
Протекающей как бы во сне

(«В забытьи»)

Оценка приобретает все более эксплицированный характер, выражаясь знаком-прагмемой в функции оценочного предиката:

Кто-то кого-то режет, кто-то кого-то душит.
Всюду одна нажива, жульничество и ложь.
Ах, не смотрели б очи! Ах, не слыхали б уши!
Лермонтов! Ты ль не был прав: «Чем этот мир хорош?»
Мысль, даже мысль продажна. Даже любовь корыстна.
Нет воплотимой грезы. Все мишура, все прах.
В жизни не вижу счастья, в жизни не вижу смысла.
Я ощущаю ужас. Я постигаю страх

(«Поэза отчаяния»)

Написанное в 1920 году, это стихотворение отражает изменения в творческом сознании поэта: он чувствует, что больше не интересен массам. В Эстонии Игорь Северянин перестает ощущать себя и быть поэтом большинства, поэтому его стихи меняют свою тональность.

Северянин не изменяет своей главной творческой установке, творческому кредо: мир людей должен быть категорически оценен и категоричность этих оценок должна соответствовать этическим представлениям среднего человека. В двух строфах «Поэзы отчаянья» нагнетаются негативные оценочные предикаты, отражающие свойства поведения человека; отрицательные характеристики его функций и способностей. Их лексическая семантика объединяется архисемой «гибель», «уничтожение» (душить и резать), «пустота, обман» (жульничество, ложь, продажность, мишура, прах). На этой основе, а также на отрицании важнейших составляющих жизни — смысла и счастья — лирический герой оценивает свое состояние с помощью прагмем-аффективов, отражающих динамику эмоционального напряжения: ужас — «чувство сильного страха, доходящее до подавленности, оцепенения»; «крайнее изумление, негодование, расстройство»; «трагичность, безвыходность» (СОШ, 676); страх — «очень сильный испуг, сильная боязнь» (СОШ, 630). Семантические структуры этих слов, в толковании которых есть принцип «логического круга», демонстрируют переход от эмоции-переживания к эмоции-ощущению, сила которой в физиологичности: герой испытывает в результате своих переживаний физический страх: Я постигаю ужас. Динамика эмоционального напряжения подчиняет себе динамику коммуникативных намерений конца шкалы — осуждение-возмущение вызвано негодованием, базирующемся на символе негативной оценки «очень плохо».

В поэтических текстах этого периода ценностные ориентации выражаются с помощью интенсиональных значений оценочных слов, лежащих в основании оценки, определяющих ее эстетическую либо эмоциональную разновидности на основе связи с концептуальным миром оценивающего субъекта: «Интенсионал — это структурированная совокупность семантических признаков, наличие которых полагается обязательным для денотатов данного класса. Интенсионалы понятий-значений лежат в основе мыслительных и речевых операций по классификации, отождествлению-различию денотатов и их наименованию» (Никитин, 1983, 24).

Эстонский период творчества был весьма плодотворным для Северянина. С 1918 по 1920 годы им написано более ста произведений, различных по жанру и тематике. 1921—1935 годы — период, когда соратница и жена поэта Ф.М. Круут оберегала его от жизненных трудностей и была превращена поэтом в музу, оказывается значимым для Северянина. Он много пробует себя в новых жанрах (драма, поэма, журналистика, переводы); периодически выезжает на гастроли, служившие импульсом творчества. После мучительного разрыва с женой (1935—1938) Северянин пишет все меньше и меньше / Последние же два года жизни, проведенные в нищете и болезнях, Игорь Северянин практически ничего не писал, занимаясь лишь переводами и зарабатывая ими на жизнь.

Парадоксом этого периода было то, что многие произведения автор печатал на свои средства в Берлине, Бухаресте. Белграде (и это «король поэтов»), некоторые стихи и поэмы, написанные в Эстонии, издавались Тартуским издательством «Одамэс». Кроме множества стихотворений, в эти годы Северянин пишет три автобиографические поэмы: «Роса оранжевого часа» (1923), «Падучая стремнина» (1922), «Колокола собора чувств» (1923) и автобиография «Уснувшие весны». К этому же времени — 1922 году — относится и комедия-гротеск «Плимутрок» — необычный для «лирического ироника» жанр. Динамика ценностных отношений в наиболее полном виде отразилась в сборнике «Медальоны» (1934) — оригинальном критическом опыте, в котором Северянин выступает то как ценитель, то как поклонник, то как почитатель, то как суровый критик по отношению к ста литераторам и музыкантам, являвшимися знаковыми фигурами культуры своего времени.

Критики отмечают, что в 1922 — 23 годах его творческие установки претерпели существенные изменения — преобразовывается тональность его произведений, существенно обновляется стилевая манера.

В его поэзии появляется та простота, которая считается обязательной приметой высокого искусства:

О, жизнь, простая, как цветок,
Да будешь ты благословенна!

(«Забуду ль вас?»)

Это новое, открывшееся в поэзии Северянина, связано с развитием магистральной темы Северянина — жизнью, мечтами рядового человека:

Под хлюпанье играющей лещихи,
Что плещется, кусая корни трав,
Мои мечты благочестиво-тихи,
Из городских изъятые отрав...

(«Вода примиряющая»)

В Эстонии изменились обстоятельства его существования — изменились и творческие интонации. Появилась потребность говорить о том, что оставалось за пределами его творческого внимания в прежние годы. В связи с этим по-новому высветились те грани таланта поэта, которые прежде были в тени.

Одним из главных приобретений Северянина-поэта стала большая тематическая и жанровая свобода. Его лирический герой, оказавшись среди озерной тишины, в полной мере обрел самого себя, личность, которой уже не надо было ориентироваться на вкусы публики, демонстрировать ее искусство:

Я жить хочу совсем не так, как все,
Живущие, как белка в колесе,
Ведущие свой рабий хоровод,
Боящиеся в бурях хора вод

(«Блестящая поэза»)

Поэт пытается осмыслить прошлое с позиций настоящего, найти то, что привело его сегодня в маленькую эстонскую деревушку. Как и прежде, он передает эти переживания через описание ситуации, не переходя к прямым оценкам.

И все строим воздушные невозможные замки
И за синими птицами неустанно бежим,
Между тем как поблизости ласточки те же самые,
Что и прошлый раз реяли, пеночки и стрижи

(«Узор по канве»)

В эстонский период творчества у Северянина наряду с мотивом обретения себя, мотива воспоминаний, «бегства» в свое прошлое, отрочество и юность, появляется почти отсутствующая ранее тема любви. Образ женщины — лирической героини 10-х годов XX века нарочито размыт, принципиально условен, даже если речь идет о конкретной женщине («Марионетка проказ», «Годами девочка...» и др.). Лицо ее скрывается под маской «утонченности» — как правило, внешней, а не внутренней, и она привлекательна не своей неповторимостью, а лишь соответствием определенным канонам.

«Будуар тоскующей, нарумяненной Нелли» не сообщает о семейной обстановке, содержит только намек на пикантные развлечения большого города, отражает духовную атмосферу начала века, в которой женщина была скрыта под «гетеронимической маской», и даже под нерусски звучавшими именами: Нелли, Зизи и др. Как свидетельствует критика, «Эстетический имморализм и поликультурная ориентация модернистской платформы заставляют его (Северянина — С.П.) придавать своим героиням этого типа явно выраженный иностранный, нерусский колорит» (Тарланов, 2000, 11).

В 20—30-е годы образ женщины «в шоколадной шаплетке», светской кокетки и жеманницы, претерпел интересные изменения. В них отразилась динамика ценностей как элемент художественного мира поэта, реализуемый в оценочных средствах идиостиля: от иронического отношения к капризерке и эксцессерке автор переходит к эмоциональному преклонению перед настоящей женщиной, естественной и строгой, безоглядно умеющей отдаваться чувству. Параллельно с лирическим образом женщины-жены, с ее неизменностью чувств и надежностью:

Моя жена мудрей всех философий, —
Завидная ей участь суждена.
И облегчить мне муки на Голгофе
Придет в тоске одна моя жена!

(«Поэза ее значенья»)

переосмысливаются иронически, а порой даже сатирически (либо со злой иронией) образы прежних героинь северянинской лирики:

Ты только что была у проходимца Зета,
Во взорах похоти еще не погася...
Ты вся из Houbigant! ты вся из маркизета!
Вся из соблазна ты! Из судорог ты вся!
И, чувствуя к тебе брезгливую предвзятость
И зная, что тебе всего дороже ложь,
На сладострастную смотрю твою помятость
И плохо скрытую улавливаю дрожь

(«Моя знакомая»)

Оценка-оскорбление звучит в адрес тех женщин, которых он сам «придумал»: то, что прежде называлось чувственностью и «грезерством», теперь названо «похотью и ложью».

Образ лирической героини Игоря Северянина многогранен и многолик, демонстрирует целую гамму ценностных отношений поэта: любовно-лирических, иронически-насмешливых, горько-иронических, зло иронических и даже сатирических. На разных этапах творчества эти отношения не остаются неизменными, пересекаются и взаимодействуют друг с другом, отражая образ салонной прелестницы — «в голубом тюльбэри», куртизанки — «крошечной грешницы» мисс Лилль, гурманки, «ненаглядной Эстонки», грезерки — «королев королевы» и мн. других.

Специфической чертой идиостиля в эстонском периоде творчества оказывается ироническая трансформация женского образа на основе приема апер-сонификации: любимейшее занятие поэта в Эстонии — рыбалка и средство рыбной ловли - удочка персонифицируют качества и возлюбленной, и грезерки. Им поэт как бы «отдает», основываясь на информативном импликационале слов «рыбалка» и «удочка», оценочные признаки: идеальная подруга с одной стороны, капризная, загадочная, с другой — надежная, постоянная. С одной стороны, изящная, коварная, с другой, — соратница (во времяпрепровождении) дает пропитание. Диффузность положительных и отрицательных оценок, отражающих «размытость», «неясность», «неразличение» элементов оценочной шкалы в восприятии и сознании поэта, несомненна. Она детерминирует самобытность истинно северянинской иронии, где позитивное и негативное, конкретное и абстрактное как бы взаимопроникают, не существуя друг без друга: удочка — капризная красавица — уводит поэта в тот идеальный мир, в котором грезы смыкаются с реальностью:

Там я выудил в предвесенний
Бодрый, солнечный, тихий день
В силу высших предназначений
Мне ниспосланную таймень

(«Таймень»)

Ненормативная форма женского рода: таймень — я, м. «крупная хищная рыба семейства лососевых» (СОШ, 787), смысловая ирреальность: выплыла из Байкала, Финский выискала залив; олицетворяющие метафорические оценочные предикаты и эпитеты: много странного пережив, утомленная рыба кротко Финский выискала залив; и ту удочку, что со мною неизменно, она нашла... — создают образ верной возлюбленной поэта, ниспосланной ему свыше.

В мировосприятии поэта в эстонский период творчества природа и человек сливаются, трансформируются в один символ хорошего — ситуацию рыбной ловли на обожаемой мной реке:

Засмотревшись в прохладную прозелень
Ключевой и бездонной воды,
Различаешь, как водит по озеру
Окуней в час росы поводырь...

(«Час росы»)

Рыбалка, позволяющая отрешиться от бытовых забот, погружающая в сонный мир мечты и воспоминания, когда, снарядив невесомые удочки, Воплощаешься в свой поплавок, пришла на смену упоению фиолетовым трансом. Поэт трактует ее как неиссякаемый источник вдохновения, великолепную иллюзию полнокровной жизни:

Поплавок, готовый кануть в воду,
Надо мной часами ворожит.
Ах, чего бы только я не отдал,
Чтобы так текла и дальше жизнь!

(«В забытьи»)

Она почти религиозный обряд, который дает поэту столь необходимое ему упоение процессом бытия и собой — победителем и мечтателем: говоря по совести, я счастлив, Как изверившийся человек. Мечтания в сосредоточенном безмолвии природы, прерываемом внезапной борьбой с рыбой —

И взвертится окунь большими кругами,
Под лодку бросаясь, весь — пыл и борьба.
Победу почувствовавшими руками
Я к борту его, и он штиль всколебал...

(«Озеро Конзо»)

— это пробуждение поэтической души — души победителя и мечтателя.

Именно в 20—30-е годы в лирике Северянина появился новый образ — образ Родины, который заставил критиков говорить о «новом», «истинном» Северянине.

Творческая установка Северянина в выражении оценок осталась неизменной: тема и образ Родины весьма неоднозначны, в одном контексте сталкиваются контрастные нравится — не нравится, восхищаюсь — возмущаюсь, прием антитезы оправдан гармонией противоположного в объекте оценки — Родине:

Бывают дни: я ненавижу
Свою отчизну — мать свою.
Бывают дни: ее нет ближе,
Всем существом ее пою.
Все, все в ней противоречиво,
Двулико, двуедино в ней...

(«Бывают дни»)

Динамика ценностного отношения поэта к Родине представлена в трех ипостасях:

— эмоциональное переживание высокой силы в лирике о стране воспоминаний и «майского дня», сопровождаемое теплой иронией;

— критические интенции в поэтических текстах о России советской, захваченной «драконом», страшной, пугающей, реализуемые также горькой иронией, доходящей до сатиры;

— похвала земле, приютившей поэта, преклонение перед Эстонией, давшей ему все желаемое, сопровождаемые грустной и доброй иронией.

Северянин создает сказочный образ дракона, «налетевшего на Москву» и повлиявшего на драматическую ситуацию в России 20—30-х годов. Дракон уничтожает русские святыни, главные из которых талант, вера и человеколюбие:

Не только родина, — вселенная погрязла
В корыстолюбии и всех земных грехах,
Не только Русь антихристическая язва
Постигла всем другим краям на смертный страх

(«Второе пришествие»)

Виновниками страшного нападения являются «русские люди», «дремавшие» и потому не успевшие защитить Москву. Мотив спасения, обусловленный былинными преданиями, заключается в пробуждении богатырской силы русских и изгнании безымянного дракона со святой земли, как когда-то был изгнан Наполеон Бонапарт:

И сломит гнет, как гнет ломала
Уже не раз повстанцев рать...
Родиться русским — слишком мало
:
Им надо быть, им надо стать!

(«Предгневье»)

Эта вера соединяет образ России советской и России майской. В творческом сознании Северянина существовал мифический образ «ширококрайней», «неподражаемой» России, «незаменимой» земли, сформировавшийся под влиянием Гоголя, Некрасова, Блока. Это таинственная, непонятная страна, безбожная и священная, ползучая и крылатая, которой выпадает много бед, но она их преодолевает загадочным образом, становясь прекраснее и любимее для поэта, который восхищается ею, воспевает ее как самое дорогое в мире — веру, мать, любовь:

О России петь — что стремиться в храм
По лесным горам, полевым коврам...
О России петь — что весну встречать,
Что невесту ждать, что утешить мать...
О России петь — что тоску забыть,
Что любовь любить, что бессмертным быть!

(«Запевка»)

В этом лаконичном и легком, но насыщенном глубочайшим смыслом тексте Северянин возвращается к жанровой и ритмической музыкальности стиха, особенным образом воздействующей на эмоции читателя. Выбор синтаксических конструкций тождества, сопровождаемых стилистическими фигурами параллелизма и лексического повтора, обусловлен специфическим комуникативным намерением поэта — обратить читателя в свою патриотическую веру. Имплицитная эмоциональная оценка выражается также «со-противопоставлением» в одном контексте нейтральных, общеупотребительных слов — мать, любить, весна, петь — традиционно-поэтических фольклорных выражений лесные горы, полевые ковры, а также «экспрессивно» заряженной высокой лексики: храм, невеста, утешить, бессмертие, тоска.

По убеждениям Северянина, отдельный человек ничего не может противопоставить несчастью, поэтому остается только надеяться на могучие, но «неизвестно откуда» берущиеся силы страны:

Полно вам, будет! Бог вас рассудит,
Бог вас очудит: клекот орла
Мертвых пробудит, грешников сгрудит,
Верить понудит: смерть умерла!

(«Люди ли вы?»)

Этот гражданский инфантилизм, наивная «святая» вера в сказку были свойственны северянинскому лирическому герою в дореволюционный период творчества и в дальнейшем не претерпели существенных изменений:

Время настанет — Россия воспрянет,
Правда воспрянет, неправда отстанет,
Мир ей восторженно славу возгрянет, —
Родина Солнца — Восток!

(«Колыбель культуры новой»)

Высокая, полная эмоционального накала оценка Эстонии — это не восторженная лексика и неологизмы молодого поэта, но зрелые, спокойные и сильные эпитеты и сравнения «стареющего поэта», как он сам себя величал:

И вся ты подобна невесте,
И вся ты подобна мечте,
Эстония, милая Эсти,
Оазис в житейской тщете!

(«Поэза об Эстонии»)

Образ Эстонии — это не традиционный для эмигрантской литературы образ страны-полустанка, куда волею судьбы заброшен поэт и где он вынужден доживать. Эстония не только сохранила жизнь поэту, но и во многом возродила его как мастера художественного слова, побудив преодолеть спад в последние петербургские годы, вызванный разочарование в прежних идеалах и иллюзиях. Эстония была идеальной средой обитания, в которой вдохновенная мелодий ее бирюза, которая трудолюбка, возникла из смуты, честность которой поэт хочет воспеть, на которую косится... сурово завидующий Петербург. Редкий для поэта метафорический образ птицы — голубки — выражает оценочные коннотации самой Эстонии:

Она — голубая голубка,
И воздух она голубой

(«Поэза об Эстонии»)

и одного из любимых мест поэта — «милой Нарвы»:

Она, как белая голубка,
Легка, бездумна и чиста!
О, добрый взгляд! О, лисья шубка!
О, некрасивых красота!

(«Нарва»)

Легкая ирония сопровождает оценочные описания страны, которая отвечала всем желаниям поэта: тишина, минимальный комфорт, небольшой круг поклонников, ценителей таланта, рыбалка, возможность жить, не принимая активного участия в борьбе за жизнь. В лирике Северянина Эстония обретает черты «земли обетованной»: в ее благословенном покое, в строгой и чистой красоте озер и лесов измученная городской фальшью душа поэта обрела и пристанище, и любовь, и новые творческие силы.

Язык оценок поэта 20—30-х годов, репрезентирующий его отношение к лирическим образам этого периода — женщине, Родине, природе, человеку, становится особым. По сравнению с предреволюционным, доэстонским периодом, его отличает подчеркнутая простота, приближенность к разговорному стилю. Тем не менее эта простота не способна скрыть той высоты философских обобщений, которой достигает поэт, не способна затмить того критического чувства — горькой, а подчас и злой иронии, которое испытывает поэт в отрыве от Родины, от того, что

Россия построена заново
Не нами, другими, без нас...

(«Без нас»)

В оценочном сравнении поэта, лишенного Родины-России, с кустом белой смородины, содержится глубокий смысл веры и безверия, надежды и безнадежности — рефрен всей жизни поэта в зарубежье, подведенный в 1936 году:

И вот мы остались без родины,
И вид наш и жалок, и пуст,
Как будто бы белой смородины
Обглодан раскидистый куст

(«Без нас»)

Таким образом, лингвистический анализ текстов послереволюционного этапа творчества позволяет говорить о выражении критических интенций Игоря Северянина, о преобладающей эксплицитности средств выражения оценки в отличие от имплицитных оценок дореволюционного периода. Наряду с этим встречается соотношение как эксплицитных, так и имплицитных оценок в рамках одного текста, использующих как интенсионал слова — содержательное ядро лексического значения, так и его импликационал — периферию значения, «теневые» смыслы. Если в 10-е годы Северянин эпатирует мир своей вульгарностью и простотой, за которой скрывается ироническое отношение к действительности в разных его проявлениях — романтическая ирония, критическая ирония, сарказм, обусловленные парадоксальностью быта, стремлением к созданию новой, оригинальной формы, отражающей парадоксальный характер эпохи, то в 20 — 30-е годы поэт стремится укрыться от мира за маленькими событиями своей частной жизни — поэтому рядом с бытовой лексикой соседствуют слова из «чаруйного» прошлого, оксюморон и хиазм уступают место антитезе, коннотативные оценочные смыслы заменяются, как правило, прямыми оценками-функциями либо оценками-прагмемами. Динамика оценочных значений и изменение средств их выражения детерминирует состояние художественного мира поэта, позволяет описать систему его оппозиций, раскрыть семантическое пространство его поэтического языка для определения специфики оценочного фрагмента его идиостиля.

Яндекс.Метрика Яндекс цитирования

Copyright © 2000—2018 Алексей Мясников
Публикация материалов со сноской на источник.