На правах рекламы:

• Только для вас forex club на выгоднейших условиях.

Заключение. «Сияет даль...»

«Сияет даль...» — так назвал одно из своих последних стихотворений о русских реках Игорь Северянин. Этими же словами можно завершить биографию поэта, в которой еще предстоит многое понять и открыть. Годы забвения, пришедшие после «громокипящей» славы, наложили свой отпечаток на восприятие жизни и творчества одного из символов Серебряного века русской поэзии. Его жизнь и творчество до сих пор малоизучены и мифологизированы как в массовом сознании, так и в научной литературе.

Лишь некоторым раскрылась русская душа этого человека, вкусившего славу короля поэтов и горечь изгнания. Георгий Шенгели так завершил свои стихи «На смерть Игоря Северянина»:

И нет никого от Каспия,
и нет никого до Ладоги,
Кто, слыша Вас, не принёс бы Вам
любовь свою полной чашею...

«С этим именем связана целая эпоха. Игорь Северянин был символом, знаменем, идолом лет петербургского надлома» — так подводил итог 35-летию творческой деятельности Игоря Северянина в газете «Сегодня» Петр Пильский. Северянин тонко передавал ощущение души, тоскующей в предгрозье Первой мировой войны, и лирическую иронию по отношению к витавшему в различных слоях общества желанию уйти от трагизма действительности.

Поэзия Северянина ответила на вопросы своего времени и была современна по содержанию и нова по своей форме, поэтическому мастерству, словотворчеству, ярко передавала диссонансы и контрасты своей эпохи. Поэт создал притягательный образ одаренного, доброго и милосердного человека своего времени, любящего жизнь во всех ее проявлениях от новейших достижений техники до простора и шири лесов и полей. Поэт существенно обогатил разнообразие стиховых форм, ритмического и рифменного звучания русского стиха и внес весомый вклад в развитие русского языка.

Реальное соотношение литературной биографии (биографическая легенда) и житейской биографии (реальная бытовая жизнь) раскрывается лишь на основе всестороннего изучения источников, эпистолярного наследия поэта и его современников, мемуарной биографии поэта, личной библиотеки и архивов, на основе текстологических исследований, включая работу поэта над текстом, датировки его произведений, подготовку произведений к изданию.

Раскрытие основанных на источниках этапов творческой эволюции поэта, неразрывно связанной с фактами его житейской биографии, позволило обосновать новую периодизацию жизни и творчества поэта, отражающую исследуемые явления по четырем периодам. Как самостоятельный период в биографии поэта выделен ранний этап творчества до выхода «Громокипящего кубка» (1904—1912), когда он сложился как поэт. Собраны и описаны все 35 ранних брошюр поэта, установлены даты написания ранних стихотворений. Следующие разделы биографии: расцвет творческой деятельности Игоря Северянина (1913—1918) от «Громокипящего кубка» (1913) до избрания королем поэтов (1918); третий, охватывающий десятилетие эмиграции с 1918 по 1930 год, когда отъезд в Эстонию превращается в вынужденную эмиграцию, и, наконец, последний период жизни и творчества Игоря Северянина (1930—1941) — от итоговой книги «Классические розы» до стихов о русских реках, показывают диалектику формирования индивидуального мифа поэта, реальные факты его биографии, цельность его поэтического пути.

Усилившееся тяготение к классической традиции в годы жизни в Эстонии, свойственное Игорю Северянину и в его ранних брошюрах, не означало отказа от словотворческих экспериментов 1910-х годов. Эти существенные выводы биографического исследования показывают недостаточность рассмотрения творческого поведения Северянина как игры с самим архетипом «жизнь — игра» и сведения, по словам К.Г. Исупова, картины мира Северянина к «тройной "упаковке"»: «...есть 1. определенные бытовые реалии эпохи и мир несложных эмоций ее переживания; есть 2. Мир экзотического остранения реальности в приемах бытовой же эстетизации; и есть 3. Нефиксированная авторская позиция, аксиологическим преимуществом которой является оценка событий одновременно с разных точек зрения сознания».

Значение творческого наследия поэта ощутили чуткие современники. Пастернак писал, сопоставляя его с Маяковским и Есениным:

«У Маяковского были соседи. Он был в поэзии не одинок, он не был в пустыне. На эстраде до революции соперником его был Игорь Северянин, на арене народной революции и в сердцах людей — Сергей Есенин. Северянин повелевал концертными залами и делал, по цеховой терминологии артистов сцены, полные сборы с аншлагами. Он распевал свои стихи на два-три популярных мотива из французских опер, и это не впадало в пошлость и не оскорбляло слуха.

Его неразвитость, безвкусица и пошлые словоновшества в соединении с его завидно чистой, свободно лившейся поэтической дикцией создали особый, странный жанр, представляющий, под покровом банальности, запоздалый приход тургеневщины в поэзию».

Один из поэтов русского зарубежья Довид Кнут подчеркивал, кем был Северянин для молодого поколения 1920-х годов: «...только трое воплощали в своем облике тип поэта, каким представляли его романтики прошлого столетия. Эти трое — Бальмонт, Северянин и Марина Цветаева».

В письме Владимиру Соломоновичу Познеру от 13 мая 1929 года по поводу вышедшей в свет его книги Борис Пастернак призывал автора «к масштабам и пропорциям», обращая внимание адресата на то, что ему изменил такт в главе о Северянине: «Тут Вы тему обидно упростили, тем ее исказив. А трагедия Асеева есть трагедия природного поэта, перелегкомысленничавшего несколько по-иному, нежели Бальмонт и Северянин, потому что тут не искусство, но время выкатило ту же, собственно говоря, дилемму: страдать ли без иллюзий или преуспевать, обманываясь и обманывая других».

Северянин воплотил одно из главных противоречий поэтической эпохи — стремление к изощренности стихотворной формы и, одновременно, к демократизации поэзии, к расширению лексической базы за счет языка газет, политики, науки, социального жаргона. Его опыт не оставил равнодушными современных ему поэтов и стал для многих своеобразной точкой отсчета. Обаяние яркой и музыкальной поэзии Игоря Северянина ощутили многие поэты от Маяковского и Есенина до пролетарских поэтов. Основанная на архивных источниках биография поэта позволяет глубже понять диалектику развития его литературного мифа и жизни и раскрывает место Северянина в литературном процессе в связи с отечественной и мировой традицией.

Не случайно Михаил Зенкевич, определяя в начале 1920-х годов место и роль Маяковского, вспоминал именно о Северянине: «Маяковского выдвинула в первые ряды поэзии война и главным образом революция, на события которой он сумел прежде всех и громогласнее всех отозваться. Для 1918 и 1919 годов в разгар революции он делается тем же, чем до него накануне войны в 1912 и 1913 годах был Игорь Северянин: центром всеобщего внимания, королем молодой поэзии, которому взапуски подражают почти все начинающие поэты, не исключая и претендующих на особое привилегированное положение так называемых "пролетарских поэтов из пролеткультов"».

«Северянизмы» действительно нередки в революционно-романтической поэзии пролеткультовцев, где «титан-народ, как некий маг, / Поэзит жизнь светлее сказки» (Николай Власов-Окский). Или другой пример — стихотворение «Мы победим» Михаила Герасимова:

Зарёй крылатою одеты,
Мы в небо дерзостно влетим,
Прорежем млечные пути!

И много позже голос Северянина сквозь державинскую традицию слышится в стихах Даниила Хармса «Я гений» (1935):

Я гений пламенных речей,
Я господин свободных мыслей,
Я царь бессмысленных красот.
Я Бог исчезнувших высот.
Я господин свободных мыслей.
Я светлой радости ручей...

Александр Межиров в статье, посвященной столетию со дня рождения Северянина, писал: «Влияние, оказанное Северяниным на поэзию XX века, огромно. Его псевдо-салонным жаргоном, непосредственным синтаксисом облучены строки Маяковского, Пастернака, послереволюционного Есенина и многих-многих других».

Так и мы шли, читая стихи Игоря Северянина, доверяя его голосу, подчас романтически-восторженному, иногда ироничному или шутливому, его искреннему разговору с читателем. Местами, как говорил Владимир Набоков, биография превращалась в библиографию или, напротив, человеческое, по определению Андрея Платонова, подавляло поэтическое. Но в присущих поэту диссонансах, мы надеемся, Игорь Северянин останется в нашей памяти именно таким:

Мои стихи — мою сирень —
Ещё вдохнёт моя Россия!

Яндекс.Метрика Яндекс цитирования

Copyright © 2000—2018 Алексей Мясников
Публикация материалов со сноской на источник.