Любовь Столица. «Самый верный из нас северянин...»

В дни этих встреч Любовь Столица написала стихи «Игорю Северянину», в которых выразила восхищение близким ей русским духом его поэзии.

Самый верный из нас северянин,
Белых зорь и сугробов друг,
Всё крылат, но как будто ранен,
Прилетел он сюда, на юг.

    * * *

Песнь — ина. И звучит по-иному.
Пригорюниться манит... вздохнуть...
Золотое подводное дно мы
Видим в ней... И — земную суть.

    * * *

Слышим шорох сосновый хрусткий
И души священный сполох...
О, какой его путь весь — русский!
Дерзновенье — страданье — Бог.
Мнится он, Северянин Игорь,
Пьющий оцет, как раньше вино.
Будет с Тем, чьё, как благо, иго
И чьё бремя легко, как венок!

(1931 г., 7/30 ноября, София)

Скорее всего, Игорь Северянин и Любовь Столица встречались еще в Москве на знаменитых вечерах «Золотой грозди». Вот что вспоминала о той поре Лидия Рындина:

«В Москве, вернее, под Москвой сохранялся еще перед революцией пережиток старых лет — ямщицкое сословие. Было оно немногочисленно, но довольно строго держало свой особый уклад в жизни, уже сильно ушедшей от прошлого.

Меня познакомила с этим сословием Любовь Столица, урожденная Ершова. Сейчас о ней не вспоминают, а прежде ее имя часто встречалось в журналах и газетах. Я не литературный критик и не берусь судить о художественной ценности ее произведений, я просто любила и люблю ее легкий, глубоко русский стих. Почему-то ни у кого я не чувствую такого яркого, сочного описания Москвы, как у Любови Столицы:

Вот она пестра, богата,
Как игрушки берендейки.
Русаки и азиаты,
Картузы и тюбетейки,
И роскошные франтихи,
И скупые староверки,
И повсюду церкви, церкви
Ярки, белы, звонки, тихи.

Помню вечера "Золотой грозди", которые она устраивала: приглашения на них она посылала на белой карточке с золотой виноградной кистью сбоку. В уютной квартире выступали поэты, прозаики со своими произведениями, в числе их и хозяйка. В платье наподобие сарафана, на плечи накинут цветной платок, круглолицая, румяная, с широкой улыбкой на красивом лице. Говорила она свои стихи чуть нараспев, чудесным московским говорком. Под конец вечера обычно брат хозяйки пел ямщицкие песни, аккомпанируя себе на гитаре. И над всем этим царил дух широкого русского хлебосольства. Не богатства, не роскоши, а именно хлебосольства. Это были приятные вечера, давно канувшие в вечность, как и вся тогдашняя московская жизнь с ее причудами и особенностями».

На литературных вечерах «Золотая гроздь» в 1913—1916 годах бывали Николай Клюев, Сергей Есенин и Николай Телешов, поэтессы Софья Парнок, Ада Чумаченко, актрисы Вера Юренева и Вера Холодная, член Государственной думы Михаил Новиков... Яркий облик Любови Столицы запечатлелся в памяти посетителей ее квартиры. Художница и литератор Нина Серпинская вспоминала: «Хозяйка дома — хмельная и "дерзкая", с вакхическим выражением крупного лица с орлиным властным носом, с серыми пристальными глазами, в круглом декольте с красной розой, с античной перевязью на голове с точки зрения комильфотной элегантности выглядела и держалась вульгарно, крикливо. <...> Вели себя все, начиная с хозяйки... весело, шумно, непринужденно. Здесь все считали себя людьми одного круга, веселились и показывали таланты без задней мысли и конкуренции».

Основная тема творчества Любови Никитичны Столицы (урожденной Ершовой; 1884—1934), поэтессы и драматурга, автора нескольких сборников стихотворений, — воспевание языческой, деревенской Руси. Яркие и колоритные картины русского быта и природы («Вечер»), светлые ликом, буйные духом и пьяные силой герои ее стихов («Пасхальная», С.Т. Коненкову); деревенская любовь могучего, загорелого, плотного мужика, вывозившего «серебристое, сухое сено» и «стомленной, босой» бабы, собиравшей «огненные ягоды меж кочек», полюбившихся «друг дружке» в красный, летний день («Деревенская любовь») — таковы мотивы ее «бушующей красками» поэзии.

Любовь Столица принимала участие в женском движении, сотрудничала в журналах «Женское дело», «Мир женщины», «Современная женщина». В последнем она опубликовала статью «Новая Ева», посвященную различным типам раскрепощенной женщины, стремящейся к равноправию с мужчиной во всех сферах жизни*.

У Игоря Северянина и Любови Столицы было много общего. Любовь Столица всего на три года старше Игоря Северянина. Их литературные дебюты случились почти одновременно с той лишь разницей, что своим первым выступлением в печати Северянин называл публикацию 1 февраля 1905 года в солдатском журнале «Досуг и дело» стихотворения «Гибель "Рюрика"» и именно от нее отсчитывал 30- и 35-летие своей литературной работы. Первые же стихи Любовь Столицы были опубликованы в роскошном московском журнале «Золотое руно» (1906).

Совпало и время известности Игоря Северянина и Любови Столицы. После выхода «Громокипящего кубка» в 1913 году об Игоре Северянине заговорили все. Имя Любови Столицы в это время тоже известно и отмечено вниманием многих известных писателей. Смелость, сила и законченность стихов ее первой книги «Раиня» (1908) привлекли внимание Николая Гумилева, а их «свежесть и подлинность» — Максимилиана Волошина.

Среди поклонников ее таланта был Есенин. Юный поэт писал о ней и цитировал строки из ее стихотворения «Казак» (1914) в своей первой рецензии «Ярославны плачут» (1915). В этом же году поэтесса подарила Есенину свою книгу «Русь» (1915), а тот, в свою очередь, посвятил ей экспромт:

Любовь Столица, Любовь Столица,
О ком я думал, о ком гадал.
Она как демон, она как львица, —
Но лик невинен и зорьно ал.

С тех пор Сергей Есенин и Любовь Столица были в дружеских отношениях, состояли в переписке — известно три письма Есенина до отъезда ее за рубеж и посвященная ей частушка:

Дуют ветры от реки,
Дуют от околицы.
Есть и ситец и парча
У Любови Столицы.

(1915—1917)

Игорь Северянин упоминал Любовь Столицу в «Поэзе о поэтессах» (1916) в ряду таких известных имен, как Гиппиус, Щепкина-Куперник и Ахматова, правда, не очень лестно. Все они превращались для него в «стихотворок» при сопоставлении с дорогим образом Мирры Лохвицкой.

Любовь Столица и Игорь Северянин почти одновременно оказались в эмиграции. Северянин с больной матерью поселился в Эстонии и остался в ней после получения этой страной независимости в 1918-м. А Любовь Столица в конце 1918 года с мужем и сыном уехала на юг страны, а в 1920 году эмигрировала.

С годами к Игорю Северянину пришло восхищение этой женщиной. Он видел незаслуженную печать пошлости в отношении к ней и по достоинству оценил ее «разгульный русский стих». Работая над сборником «Медальоны», который, по его замыслу, должен был стать своеобразной галереей русской поэзии, поэт опубликовал в кишиневском журнале «Золотой петушок» (вышло всего три номера) два портретных сонета «Любовь Столица» и «Бальмонт», написанных в Кишиневе. Особый смысл приобретает соседство с медальоном «Бальмонт» о «коростеле владимирских полей», которого «жизнь обрядила пышностью павлиней...». Из сонета «Любовь Столица»:

Воистину — «Я красками бушую!»
Могла бы о себе она сказать.
Я в пёструю смотрю её тетрадь
И удаль вижу русскую, большую.
. . . . . . . . . .
А ведь она легка, как яблонь пух,
И красочностью ярче, чем Малявин!

О, если б бережнее отнестись, —
В какую вольный дух вознёсся б высь,
И как разгульный стих её был славен!

Неожиданная смерть поэтессы потрясла Игоря Северянина. Об этом он пишет в письме Августе Барановой из Кишинева 5 марта 1934 года, всего через четыре дня после написания посвященного поэтессе сонета:

«Из Софии мне пишут о скоропост[ижной] кончине Любови Столицы. Было ей 53 года [точнее, 50], и она была веселая и цветущая женщина. Мы часто встречались с ней у Масалитиновых и Разгоневых и бывали у них в доме. В день смерти она принимала участие в литер[атурном] вечере, сама играла в своей пьесе, много танцевала и через 15 минут, по возвращении домой, умерла. Это производит тяжелое впечатление на недавно ее видевших».

Сонет Северянина «Любовь Столица» оказался последним словом короткого, но яркого диалога с этой поэтессой.

Во второй раз Северянин приехал в Болгарию в декабре 1933 года по пути в Бухарест. Тогда 16 и 21 декабря он выступил в зале Славянского общества с чтением стихов о болгарских впечатлениях, о России. Поэзоконцерты предварялись его лекцией «Путь к вечным розам. Русская поэзия начала XX века». В газете «La Bulgarie» (София) появились заметка «Игорь Северянин в Софии», фото и подпись «Wit-sky». В информации говорилось:

«Прибыл в Софию известный русский поэт Игорь Северянин. Сегодня он прочтет лекцию на тему: "'Путь к вечным розам' (русская поэзия начала XX века)". В среду в Славянском обществе будет вечер поэзии. Северянин прочтет стихотворные посвящения Болгарии. Из Софии он поедет в Кишинев, где он редактирует журнал "Золотой петушок", в котором сотрудничают Куприн, Бальмонт, Тэффи, Бунин и др.».

Северянин получил номера журнала «Листопад», в котором публиковались его стихи на русском языке (1931, книги 7—8) и части его воспоминаний «Уснувшие вёсны» (1931, книги 7—8; 1932, книги 9—10).

На память о встречах с Чукаловым Северянин написал сонет в дополнение к сборнику «Медальоны»:

Избрал он русский для стихов язык,
Он, сердце чьё звенело мандолиной.
Он в Петербурге грезил роз долиной,
Которою прославлен Казанлык...

(Тойла, 1934, 5 сентября)

Переписка с ним продолжалась в 1932—1938 годах (12 писем), позволяя высказать все, что волновало, ощутить понимание и сочувствие, так необходимые поэту.

«Тойла, 13.VII.1938 г.

Дорогой Савва Константинович!

Получив это письмо, не подумайте, что мы могли позабыть когда-нибудь дорогую Надежду Захаровну и Вас. Нет, конечно, этого не произошло, а только уж очень грустно наша жизнь за последние годы сложилась, поэтому просто писать не хотелось, чтобы не огорчать Вас своими невзгодами. Достаточно сказать, что с июня 1934 года мы сидим здесь безвыездно пятый год, что работы абсолютно никакой нет нигде, что здоровье наше никуда не годится, что нуждаемся мы ужасно. Фелисса Михайловна перенесла весною 1936 года сильное воспаление почек и с тех пор стала форменным инвалидом. Не может больше поднять ни малейшей тяжести, не может даже слегка промочить ног: сразу же начинается жар и такие боли, что приходится кричать. Здоровье свое она потеряла на работе, где прослужила около года, чтобы помочь мне и сыну. А у меня сердце никуда не годится, болит жгуче, безумные боли в голове и слепой кишке. Сын Вакх (ему 16 лет) окончил шестиклассное начальное училище, год учился в ремесленном, а теперь уже второй год будет учиться, — если это удастся только, — в Государственном техническом училище с пятилетним курсом, после чего он мог бы получить место мастера на заводе с ежемесячным окладом до 50 долларов. До сих пор мы кое-как его поддерживали, но теперь, увы, уже лишены всякой возможности платить за его пансион в Таллине (Ревеле) около 12 долларов в месяц, поэтому, видимо, ему придется покинуть блестяще проходимое им училище и сесть без работы и без знаний в деревне и погубить свою карьеру. Ужасно это тем более, что Вакх — мальчик хороший, добрый, способный и совестливый и обещал, когда окончит школу, и Фелиссу Михайловну и меня пожизненно поддерживать. Итак, лишая его образования, мы губим невольно и его молодую жизнь и обрекаем себя в старости на позор и нужду и голод. Что касается голода, он часто за эти годы нам был знаком, и сейчас, например, когда я пишу Вам это письмо, мы уже вторую неделю питаемся исключительно картошкой с крупной (кристалликами) солью... Прибегаем, обессиленные, измученные, к Вашей сердечности и доброте: поддержите чем можете, спасите наши три жизни, — мы просто гибнем от людской суровости и бессердечия. Зная и помня Вашу постоянную заботливость и доброту, обращаемся к Вам. Болгария — родственная страна, тепло в свое время нас принимавшая у себя, она, верим, не оставит нас и теперь. Я ведь и поэтов ее переводил несколько раз. Обращаться больше не к кому: вокруг с каждым днем все более звереющий мир и убивающее душу равнодушье.

Напишите нам подробнее о своей жизни, о новостях болгарских. Мы — как на острове: ничего не знаем, никого не видим. Зимою встретил в Таллине Райчева. Он купил у меня пару моих книг и чуточку этим поддержал меня. К сожалению, новых книг я не выпускаю: не для кого и не на что.

Крепко целую и обнимаю Вас.

Ф. М. и я сердечно Над. Зах. и Вас приветствуем. Как хотелось бы нам снова в Болгарию попасть и провести месяц-другой у св. Иоанна на Риле горной!

Всегда Вас любящий и уважающий

Игорь Северянин».

Примечания

*. Этой же теме посвящена и ее поэма «Елена Деева» (1915). Героиня поэмы, познав все соблазны большого города и разочаровавшись в жизни и в любви, подобно кавалерист-девице Дуровой переодевается в мужское платье и, оседлав коня, отправляется сражаться на германский фронт. Образ главной героини отмечен портретным сходством с автором: «...Горят / Виноградный рот пурпурный, / Водопадный яркий взгляд». Столице принадлежит также ряд пьес, ставившихся в Камерном театре и «Летучей мыши» Никиты Валиева, и критических статей о поэзии.

Яндекс.Метрика Яндекс цитирования

Copyright © 2000—2018 Алексей Мясников
Публикация материалов со сноской на источник.