На правах рекламы:

• По желанию клиента roboforex ru для всех и каждого.

«Две возлюбленные — Музыка и Поэзия...»

Самым заметным признаком приближения поэзии к музыке считается стремление к музыкальному интонированию стихов. Стихи Северянина на редкость музыкальны, и поэт не преувеличивал, когда писал: «Я — композитор». Говоря о себе как о композиторе, Северянин подчеркивал повышенное внимание к строгому, продуманному, словно в музыкальном произведении, построению каждой своей книги. Среди любимых композиторов Северянина были Амбруаз Тома и Джакомо Пуччини, Петр Ильич Чайковский и Николай Андреевич Римский-Корсаков. Как мы помним, Северянин признавался: «Музыка и Поэзия — это такие две возлюбленные, которым я никогда не могу изменить»; «Стихи мои стали музыкальными, и сам я читаю речитативом, тем более что с детских лет я читал уже нараспев и стихи мои всегда были склонны к мелодии».

Свои выступления Северянин называл поэзоконцертами и стихи действительно «пел». Семен Рубанович в лекции, прочитанной на одном из поэтических вечеров Игоря Северянина в Политехническом музее в Москве 31 января 1915 года, отметил, что эмоциональность является «источником почти песенной певучести его стихов, такой властной и заразительной, что стихи его хочется петь. Игорь Северянин и поет свои стихи — и напев их так внятен, что его можно записать нотными знаками. И это не прихоть чтеца — напев в них заключен потенциально и можно даже вскрыть технические причины этой напевности».

Сохранились нотные записи импровизированного пения-чтения Северянина (сделана Сергеем Федоровичем Кайдан-Дешкином) и Маяковского (запись Павла Ильича Лавута). В них видна опора на бытовые музыкальные жанры городского романса у Северянина и марша, частушки у Маяковского.

Многие сочинения поэт озаглавил музыкальными терминами: «Первая симфония», «Увертюра», «Элементарная соната», «Романс», «Примитивный романс», «Элегия», «Хабанера», «Эпиталама», «Полонез "Титания"», «Notturno» (ит.), «Nocturne» (фр.), «Prelude» (I, II, III и т. д.) и др. Подобные названия довольно часто встречаются в стихах Андрея Белого, Михаила Кузмина, Валерия Брюсова и других поэтов Серебряного века, стремившихся создать музыкальные формы в слове. Лариса Гервер замечает, что «степень серьезности и основательности музыкальных намерений может быть очень различной. Часто все сводится к названию, которое создает некий музыкальный колорит. Таковы многие "симфонии" и "сонаты"». В отличие от Брюсова, написавшего «Воспоминание, симфонию 1-ю, патетическую в четырех частях, со вступлением и заключением» (1918) после серьезных консультаций с музыкальными теоретиками. Северянин создавал свои сонаты с импровизаторской легкостью. В его «Элементарной сонате» (сборник «Громокипящий кубок») воспроизводятся основные внешние черты музыкального сочинения: многократная повторность тем, раздельность частей, перемены ритма, темпа и метра. Здесь выделяется экспозиция вместе со вступлением и репризой:

О, милая, как я печалюсь! о, милая, как я тоскую!
Мне хочется тебя увидеть — печальную и голубую...

Мне хочется тебя услышать, печальная и голубая,
Мне хочется тебя коснуться, любимая и дорогая!

Я чувствую, как угасаю, и близится моё молчанье;
Я чувствую, что скоро — скоро окончится моё страданье.

Но, Господи! с какою скорбью забуду я своё мученье!
Но, Господи! с какою болью познаю я своё забвенье!
. . . . . . . . . .
Не надо же тебя мне видеть, любимая и дорогая...
Не надо же тебя мне слышать, печальная и голубая...

Ах, встречею боюсь рассеять желанное своё страданье, —
Увидимся — оно исчезнет: чудесное лишь в ожиданьи...

Но всё-таки свиданье лучше, чем вечное к нему стремленье,
Но всё-таки биенье мига прекраснее веков забвенья!..

Так же изящно (и так же поверхностно), по наблюдениям Ларисы Гервер, выполнена сонатная форма в северянинском цикле из семи стихотворений под названием «Соната "Изелина"» (сборник «Соловей»), «Подобные опыты схематического воспроизведения общих черт музыкальной формы в условиях другого художественного языка показывают, что следование образцу сводится в конечном счете к вопросу о числе и расположении повторов. Здесь отсутствует потребность в особых механизмах адаптации музыкальных правил к условиям литературного произведения».

Не случайно в заметке «Концерт С.С. Прокофьева» в «Новом русском слове» (Нью-Йорк) смелую и оригинальную манеру композитора сравнивали с творчеством его старого знакомого — Игоря Северянина: «Нежно-тоскующая мелодия, характерная для классицизма, сменяется смелыми вызовами импрессионизма... Творчество Сергея Прокофьева в музыке напоминает Игоря Северянина в поэзии». К сожалению, добавлял автор, произведения С. Прокофьева «мало доступны пониманию широкой публики, как все, что особенно изысканно и смело-оригинально».

Северянин встречался с Сергеем Прокофьевым еще до революции у любителя-музыканта и поэта Бориса Башкирова (Верина), наследника хлебной биржи. Королю поэтов, Северянину, в 1922—1925 годах композитор Сергей Прокофьев писал письма. Башкиров (Верин) и Прокофьев в начале 1920-х годов пробовали переводить сонеты Жозе де Эредиа и обращались за советом к Северянину. Вот одно из писем к нему Прокофьева:

«Этталь, 10 июня 1922

Дорогой Игорь Васильевич,

Ваши примечания к сонетам совершенно очаровательны — необычайно жгучи и пикантны. Ради Бога, продолжайте их: Вы не можете представить, с каким увлечением мы в них вникаем!

Не сердитесь за призыв к беспристрастию. Вы ведь состоите не только Искусствиком, но еще и Королем. На обязанности же Короля лежит защищать своих подданных, т. е. быть политичным, а, следовательно, несправедливым. Мое воззвание направлялось только к Вашей политической ипостаси, но не к поэтической.

Шлю Вам сердечный привет и обнимаю Вас, если можно.

Ваш СПркфв».

Очевидно, что Прокофьев, подписавшись футуристически — одними согласными, вкладывал в слово «искус-ствик» то же значение, что и Северянин в стихотворении «Тайна песни» (1918), когда поэт и композитор вместе выступали на подмостках известного «Кафе поэтов»:

Однако же, у всяких вкусов
Излюбленный искусствик свой:
Одним — мил Дебюсси и Брюсов,
Другим — Серов и А. Толстой.

В дальнейшем переписка с композитором продолжалась, и в одном из писем Августе Барановой Северянин сообщал: «С. Прокофьев писал мне на днях. Он теперь в Германии. Очень хочу повидаться с ним. Его "Любовь к трем апельсинам" — событие в Европе. Я думаю дать ему либретто для новой оперы».

Северянин напоминал о конкурсе переводов в стихотворении 1927 года «Сергею Прокофьеву»:

Перевести Эредиа сонеты —
Заданье конкурса. Недели три
Соревновались в Мюнхене поэты.
Бальмонт и я приглашены в жюри.

Я перечитываю ваши письма
С десятеричным повсеместно «i»,
Куда искусствик столь искусно втиснул
Мне похвалы, те вспоминаю дни.

И говорю, отчасти на Голгофе,
Отчасти находясь почти в раю:
— Я был бы очень рад, Сергей Прокофьев,
В Эстийском с Вами встретиться краю.

Прокофьев по достоинству оценил «композиторское» мастерство поэта. Его особенно восхитил «Квадрат квадратов». Концертируя в 1930-х годах по Прибалтике, Прокофьев заехал в Тарту. Присутствующий на совместном ужине Юрий Шумаков вспоминал:

«Среди слушателей Северянина всегда было много музыкантов, композиторов, певцов. По мнению Прокофьева, у Северянина имелись начатки композиторского дарования, в его стихотворениях, как выразился С.П., "присутствует контрапункт". Прокофьев поднялся из-за стола, достал с полки сборник стихов Северянина и уже не выпускал его из рук. Стихотворение "У окна" Прокофьев начал анализировать с точки зрения композиции фуги.

— Смотрите, — сказал композитор, — в первом куплете:

В моё окно глядит луна.

Во втором новый вариант:

Луна глядит в моё окно.

А вот третья строфа того же стихотворения:

В моё окно луна глядит.

И, наконец:

Луна глядит в окно моё.

Такой разработке может позавидовать любой ученый музыкант».

Высказывание Прокофьева, по мнению музыковеда Ларисы Гервер, расставляет все точки над «i» в «рассуждениях о комбинаторике и контрапункте: у образованного музыканта, и, может быть, у композитора, техника подобного рода ассоциируется с приемами полифонического письма».

Северянин переписывался с Прокофьевым, но, к сожалению, его писем не сохранилось. В общении Северянина и Прокофьева было изобретенное поэтом слово «искусствик» в значении мастер искусств. Единственный случай такого обращения находим через 17 лет в письме Северянина Сергею Рахманинову — «Вы, Большой искусствик».

Рахманинов знал стихи Игоря Северянина еще до выхода книги «Громокипящий кубок». Двоюродная сестра композитора А. Трубникова вспоминала:

«1912 год. Лето. Ночью мы приехали в Ивановку.

Тогда процветал Игорь Северянин, и Н.Н. Лантинг (Девуля, как ее звали) увлекалась его стихами и читала их. Сережа подвергал эти стихи свирепой критике, больше дразня Девулю, а она с жаром их отстаивала».

Рахманинову нравилась колыбельная Анатолия Александрова на стихи Игоря Северянина. Композитор Александров вспоминал: «Не могу удержаться от удовольствия рассказать, как я был польщен, услышав потом от известного пианиста И.А. Добровейна, что Сергей Васильевич играл ему и пел наизусть мои романсы, особенно восхищаясь колыбельной на слова Игоря Северянина ("Пойте, пойте")».

Однажды летом 1916 года, когда Рахманинов находился на лечении в санатории в Ессентуках, Мариэтта Шагинян привезла ему тетрадку с «заготовленными текстами» — 15 стихотворений Лермонтова и 26 — новых, среди них «Маргаритки» Северянина и «Крысолов» Брюсова, «Ау» Бальмонта и «Сон» Сологуба, «Ивушка» («Ночью в саду у меня...») Аветика Исаакяна в переводе Блока и «К ней...» Андрея Белого — все шесть стихотворений, на которые Рахманинов в августе—ноябре 1916 года создал замечательные романсы, в том числе романс на стихотворение Северянина «Маргаритки».

О, посмотри! Как много маргариток —
И там, и тут...
Они цветут: их много; их избыток;
Они цветут.
Их лепестки трёхгранные — как крылья,
Как белый шёлк...
Вы — лета мощь! Вы — радость изобилья!
Вы — светлый полк!

Готовь, земля, цветам из роз напиток,
Дай сок стеблю...
О, девушки! о, звёзды маргариток!
Я вас люблю...

(1909, июль. Мыза «Ивановка»)

Творческую историю своего содружества с композитором Шагинян назвала в своих воспоминаниях «Письма к Re». Ноткой Re подписала она свое имя в первом письме, отправленном композитору в 1912 году, скрыв свое настоящее имя. С тех пор Рахманинов вплоть до их последней встречи в июле 1917 года всегда называл ее Re. И даже посвятив Шагинян свой романс «Муза» на слова Пушкина, поставил в посвящении; RE.

«Тут же понемножку мы стали разбирать их, — вспоминала Шагинян. — ...Все шесть романсов поразительно свежи и хороши. Критики писали о них как о новой странице в творчестве Рахманинова; с очень большой искренней похвалой несколько раз отзывался о них такой строгий и нелицеприятный судья, как Н.К. Метнер; о них говорила мне и Софья Александровна [Сатина] как об огромном его достижении, в своем роде "новом расцвете творчества", особенно о романсе "Маргаритки"». Сам Рахманинов считал наиболее удавшимися «Крысолова» и «Маргаритки» и любил эти романсы.

Исполнение новых романсов состоялось 24 октября 1916 года. Вечер, по словам современников, прошел блестяще. «Одна из встреч с Рахманиновым, — вспоминал Александр Борисович Хессин, — произошла у меня на концерте в 1916 году. Бывают яркие художественные впечатления, воспоминания о которых никогда не изгладятся из памяти. К таким впечатлениям я отношу концерт, в котором пела Н.П. Кошиц и аккомпанировал Рахманинов. Сколько теплоты, упоительной нежности и тихой грусти было вложено певицей и Рахманиновым в исполнение романсов. <...> Какой новизной дышала серия появившихся новых романсов Рахманинова "Ночью в саду", "К ней", "Маргаритки", "Крысолов", "Сон" и "Ау!"». Все шесть романсов, тексты которых «так любовно» подготовила для него Шагинян, композитор посвятил Нине Кошиц. Мариэтте было обидно, но Рахманинов «отшучивался на упреки» при одной из их последних встреч.

Современники вспоминали, что, несмотря на «западноевропейскую» внешность композитора, «крайнюю подтянутость, застегнутость, сдержанность, даже высокомерие, усугубленное очень высоким ростом, заставлявшим его глядеть на собеседника сверху вниз, мы всегда чувствовали в нем русского, насквозь русского человека».

Известно, что Рахманинов оказывал материальную помощь в тяжелые годы жизни Северянина за границей. Сведения Арсения Формакова вряд ли точны, но он вспоминал, что в Тойле в 1926 году Северянин «заодно показал и бланк очередного извещения Рахманиновского фонда из Нью-Йорка. Доллары из этого фонда приходили регулярнейшим образом — каждый квартал. Это у него была единственная постоянная статья дохода». Речь не шла о стипендии фонда, а лишь о разовых суммах, высланных Рахманиновым, вероятно, дважды — по письму Союза русских писателей в Париже и в ответ на просьбу Северянина.

В коллекции Владимира Феофиловича Зеелера (Бахметьевский архив, США) сохранилось адресованное ему как председателю Союза русских писателей письмо Сергея Васильевича Рахманинова, в котором композитор упоминает о благотворительном взносе в пользу Северянина. Тогда же в письме от 10 марта 1926 года поэт благодарил «Светлого собрата»: «Я вижу, Вы узнали о печали поэта, — я вижу это из поступка Вашего — поступка истого художника. Сердцем благодарю Вас за отвлечение на полтора месяца меня от прозы, за дарование мне сорока пяти дней лирического сосредоточения. В наши дни — это значительный срок...» Надо признать, что это было действительно плодотворное время — поэт написал стихотворения, вошедшие в сборник «Классические розы», и сонеты, составившие основу книги «Медальоны».

Игорь Северянин питал к Рахманинову чувства искреннего уважения и признательности. Он посвятил композитору поэзу «Все они говорят об одном». Обстоятельства ее написания точно неизвестны. Юрий Шумаков, ссылаясь на рассказ Бориса Правдина, пишет, что «в 1926 году поэт побывал в Псково-Печерском монастыре, и стихотворение отражает впечатления от его посещения». Формаков описывает поход в Пюхтицкий монастырь с Северяниным, Фелиссой Круут и ее сестрой и приводит текст этого стихотворения.

Обессиленный нуждой и болезнью, 23 января 1939 года Игорь Северянин по совету певца Дмитрия Алексеевича Смирнова обратился с просьбой о помощи к Рахманинову, и тот выслал ему 35 долларов, на которые поэт рассчитывал прожить три месяца «в глухой деревне, на берегах обворожительной Россони, в маленькой, бедной избушке...». Говоря о прежней своей работе, Северянин отмечал, что до 1934 года объездил 18 государств, везде читая русским, везде что-то зарабатывая. Теперь «ни заработков, ни надежд на них, ни здоровья. <...> Кому теперь до поэзии?! На нее смотрят свысока, пренебрежительно; с иронией и изумлением. И даже с негодованием. Кратко говоря, смысл отношения читателя и слушателя таков: "Лентяи. Бездельники. Не умерли вовремя". Работать в русских периодических изданиях нельзя: их мало, и везде "свои". Я же к тому же "гугенот": мне никогда никто не простит моей былой самостоятельности, моего эго-футуризма юности. Не кубофутурзма размалеванных физиономий и желтых кофт, а именно "Ego", — то есть утверждения личности, если она, конечно, не вовсе безлична...».

В ответном письме по просьбе поэта композитор прислал ему свой портрет с дарственной надписью. Игорь Северянин «от всего простого и искреннего поэтова сердца» благодарил прославленного композитора и писал о своем тяжелом состоянии: «С каждым новым днем я все ближе и неотвратимее приближаюсь к предназначенной мне бездне и, отдавая себе в этом отчет, осиянный муками, готовлюсь к гибели». Поэт отправил Рахманинову стихотворение «Все они говорят об одном...» лишь в последнем письме к нему от 4 июня 1939 года.

Сохранилось три письма Северянина Рахманинову. Ответные письма Рахманинова Северянину и портрет композитора с дарственной надписью композитора, по свидетельству Веры Коренди, сгорели в дни Великой Отечественной войны.

Яндекс.Метрика Яндекс цитирования

Copyright © 2000—2018 Алексей Мясников
Публикация материалов со сноской на источник.