Воспоминания в стихах и прозе

Автобиографические произведения Игоря Северянина составили особую страницу его творчества. Отвечая на вопрос, как он работает (по-бальмонтовски: «Но я не размышляю над стихом» или иначе), Северянин говорил: «Нет, наоборот: размышляю долго. Придерживаюсь Пушкинско-Брюсовской школы. Впрочем, некоторые из своих последних поэм писал всего по нескольку дней — импровизацией». Легкость стиха, импровизационная непосредственность повествования отличают его поэмы, названные автором романами в стихах. О первом из них — о романе «Падучая стремнина» — говорилось выше.

Следующее произведение в этом жанре — «Колокола собора чувств. Автобиографический роман в 3-х частях» (Юрьев-Tartu: Издательство В. Бергмана, 1925) — датируется январем 1923 года. Он написан в Тойле вскоре после возвращения Северянина из Берлина, после встреч с Маяковским осенью 1922 года, всколыхнувших воспоминания о турне футуристов по Крыму в январе 1914 года. Турне было устроено на средства поэта Вадима Баяна и называлось «Первая олимпиада российского футуризма». Главная героиня романа — «артистка-футуристка» Софья Шамардина изображена под именем Сонечки Амардиной.

В феврале 1923 года в Тойле была написана «Роса оранжевого часа: Поэма детства в 3-х частях» (Юрьев-Tartu: Издательство В. Бергмана, 1925). В ней развиваются мотивы посвященной Федору Сологубу «Поэзы детства моего и отрочества» (1912), рассказывается о родителях поэта, о его детских и юношеских годах и путешествии на Дальний Восток. Упоминаются многие события и люди, о которых Северянин знал со слов матери — о бабке Пелагее, сестре Елисавете, дяде Михаиле, о первом муже матери, о крестном отце поэта Салове, о Коллонтай — Шурочке Домонтович, сестре Зое и др. Поэт словно бы возвращается вспять, ища в детских воспоминаниях забытье эмигрантской жизни.

Оба романа в стихах были изданы к двадцатилетию творческой деятельности поэта. В статье «Колокола оранжевого часа» Евгений Шевченко писал об Игоре Северянине и по поводу его недавно вышедших в юрьевском издательстве книг: «..."Роса оранжевого часа" — поэма детства. <...> Не сменяется ли у Игоря Северянина "мороженое из сирени" куском насущного черного хлеба — хлеба мечты о возрождении России? И кто знает, не искупит ли он своего прошлого поэтического карнавала новыми для него часами "пасмурных будней, горя и всяких невзгод". Быть может, с новым сборником появится и новый Игорь Северянин, как ни трудна будет его задача. Ибо есть предметы, о которых нельзя писать соком "апельсинов в шампанском". А нужно о них писать кровью сердца, тяжелыми, простыми словами... <...> каждый год признанной своей литературной деятельности Игорь Северянин отмечал новым томом стихов. Плодовитость завидная. И если, как-то пришлось в другом месте и по другому случаю отметить, Игорь Северянин, "беспечно путь свершая", твердо оставался до сих пор на прежнем месте, не двигаясь ни вперед, ни назад, то теперь в его напевах стало звучать нечто новое, от "вечернего звона".

Еще невнятны эти новые звуки, и потому пока обозначим их именем далекого благовеста "колоколов оранжевого часа"...»

Критик варшавской русской газеты «За свободу!» противопоставлял два периода жизни Северянина: «Колокола собора чувств» — роман из времен, когда поэт был «пьян вином, стихами и успехом, цветами нежа и пьяня, встречали женщины его повсюду... <...>

Теперь северную мглу сменила тьма непросветная, страшные мысли о той, о которой поэт пишет —

Моя безбожная Россия,
Священная моя страна...».

Для поздравительного номера газеты были выбраны именно такие стихи:

О России петь — что весну встречать,
Что невесту ждать, что утешить мать...

Противоположное мнение об автобиографических поэмах высказал критик газеты «Руль». Отмечая двадцатилетие творческой деятельности поэта рецензией, автор, подписавшийся «Б.К.», увидел «словесные явства» (так!), «затейливые рифмы», остроумие Северянина. Но «в искусную форму облекает Игорь Северянин нестерпимую банальность... Он поверхностен и развязен, и тон куплетиста, которым он говорит, еще более усиливает то впечатление, что перед нами в его лице нет личности. Вот почему, рассказывая свою биографию, он вынимает из нее всякую серьезность... Его автобиография сама по себе, впрочем, занятна», — соглашается критик.

К этому времени Северянин опубликовал серию очерков о своих встречах с Константином Фофановым, Федором Сологубом, Валерием Брюсовым, Иваном Игнатьевым и планировал выпустить книгу «Спутники Солнца: Статьи об искусстве», посвященную поэтам, своим современникам. В беседе с журналистом он рассказывал: «Пишу стихи, статьи, воспоминания... Работаю, между прочим, всегда осенью и зимою. А летом почти ничего не пишу». Постепенно тематический круг расширялся и складывалась «проза поэта» — воспоминания и очерки: «Моя первая встреча с Буниным», «Визит полпреда», «Гроза в Герцеговине», «Заметки о Маяковском». Северянин подготовил их к печати в 1931 году под названием «Уснувшие весны: Критика. Мемуары. Скитания» (Eesti, Toila, 1931. T. 28), но издание не состоялось.

Воспоминания поэтов представляют совершенно особый вид мемуарной литературы. В них в разной степени, но неизбежно отражается присущее лирической поэзии сближение, иногда до полного отождествления, правды жизни и правды творчества: «жизнь и поэзия — одно!» В то же время опыт «самопридумывания», преображения реальности, полученный при создании поэтического образа, существенно влиял на прозаические произведения избранных нами «мемуарников». Сопоставляя тексты, разные по жанрам и времени написания, можно проследить истоки некоторых на первый взгляд случайных, несправедливых, мистифицирующих суждений и оценок, которые привели Игоря Северянина и Георгия Иванова на грань «мемуарной дуэли».

Основные разногласия были связаны с интерпретацией краткого и бурного сотрудничества Георгия Иванова с группой эгофутуристов Игоря Северянина. Впечатления и факты изложены поэтами по-разному в лирических посланиях и воспоминаниях. К моменту знакомства в мае 1911 года Игорь Северянин, который был на семь лет старше Георгия Иванова, опубликовал около тридцати стихотворных брошюр, получил одобрительные отзывы и поэтические послания Константина Фофанова и критическое замечание самого Льва Толстого по поводу «Хабанеры II». Георгий Иванов тогда учился во 2-м Петербургском кадетском корпусе и дебютировал как поэт.

Эти факты не сразу стали материалом для дискуссий. Впервые об этом периоде Игорь Северянин напоминал читателям в 1924 году, в рецензии «"Успехи Жоржа" ("Сады" Георгия Иванова)»: «В мае 1911 года пришел ко мне познакомиться юный кадетик — начинающий поэт. <...> Был он тоненький, щупленький. Держался скромно и почтительно, выражал свой восторг перед моим творчеством, спрашивал, читая свои стихи, как они мне нравятся». Далее в мемуарной по сути рецензии Игорь Северянин отмечал в стихах Иванова «кое-что свое, свежее и приятное», схожее со «стихами новоявленной поэтессы» Анны Ахматовой.

Вполне объективно изложено и дальнейшее: «Принял молодого человека я по своему обыкновению радушно, и он стал частенько у меня бывать. При ближайшем тщательном ознакомлении с его поэтическими опытами я пришел к заключению, что кадетик, как я и думал, далеко не бездарен, а наоборот, обладатель интересного таланта».

Без тени раздражения вспоминает поэт: «...решил основать в России "Академию Эго-футуризма", и мой милый мальчуган принял в ней живейшее участие, вступив в ее ректорат. Всего в нем было четверо: я, Иванов, Арельский и Олимпов, сын уже покойного в то время Фофанова».

Говоря о книге Георгия Иванова «Сады» как о книге мудрого поэта, Северянин восклицал: «О, милый Жорж, как я рад вашим успехам!» И повторял слова своего ответного сонета: «Я помню вас. Вы нежный и простой...»

Отметим, что рецензия появилась раньше, чем начали печататься воспоминания Георгия Иванова из цикла «Китайские тени» в парижском «Звене» в июне 1924 года и, следовательно, не имела полемической цели. Кроме того, Игорь Северянин был в 1922—1923 годах сосредоточен на создании автобиографических романов в стихах «Падучая стремнина», «Колокола собора чувств», «Роса оранжевого часа».

Заглавие цикла мемуарных очерков «Китайские тени», как считал Вадим Крейд, возможно заимствовано у А.Н. Толстого, опубликовавшего сборник «Китайские тени». Однако близкий образ, связанный с китайским театром и относящийся непосредственно к мемуарам, находим в стихах самого Георгия Иванова из книги «Сады» (1921):

Как разрисованные веера,
Вы раскрываете воспоминанья...

Северянин сравнивал воспоминания с «уснувшими вёснами», и, надо признать, не преуспел в этом жанре. В заметке «Шепелявая тень» он пытался всерьез по пунктам опровергать беллетризованные, рассчитанные на широкий круг читателей повествования Георгия Иванова.

Полемика возникла в 1927 году после заключительных публикаций цикла «Китайские тени», где речь шла об Игоре Северянине и его круге в интерпретации Иванова. Впрочем, Северянина могло неприятно удивить отсутствие его имени в первых главах и заявление автора о том, что годом его вступления в литературу был конец 1912-го, вступление в «Цех поэтов», а не период эгофутуризма. Георгий Иванов писал: «В начале 1911 года, когда Игорь Северянин из своего знаменитого четверостишия — Я, гений Игорь Северянин... — мог с легким сердцем (что он и делал на все лады) "утверждать" только содержимое первой строчки, ибо победой упиваться было пока не с чего — будущего мимолетного "властителя дум" медичек и бестужевок еще никто не знал...»

Подобные иронические заметки вызвали у Игоря Северянина раздражение, и кроме самооправданий им был написан сонет «Георгий Иванов», вошедший в книгу «Медальоны», неудачный, как и сатира «Парижские Жоржики», прежде всего нарушением того этического канона, который существовал в «Эпилоге»: «...но не его отверг, а месть». Мстительность некрасива в сонете, где разрушается образ, созданный им в 1911 году и оживший вновь в 1924-м:

Во дни военно-школьничьих погон
Уже он был двуликим и двуличным:
Большим льстецом и другом невеличным,
Коварный паж и верный эпигон.

Вместо «вздрагивающих перьев» — перо, истекающее гноем...

Наконец, в заметке «Новая простота...» (1927) Северянин бросает вызов Георгию Иванову, поясняя, что заступается за их общую знакомую Кармен, Карменситу:

«Да будет известно г. Иванову, что эта "женщина лет сорока со смуглым лицом, странным и не без прелести, гуляющая по вечерам между Коломенской и Пушкинской", была в 1912 году восемнадцатилетней высоконравственной и порядочной девушкой, скончавшейся в 1914 году. Фраза же: "гуляющая по вечерам между Коломенской и Пушкинской" может быть понята мною, как петербуржцем, только и исключительно в одном-единственном смысле.

На подобные же фразы я привык отвечать мужчинам лично, что конечно и сделаю при первой же — возможно скорой — встрече с Г. Ивановым».

Они не увиделись, дуэль была литературной. Следы их заочной дискуссии видны в работе Георгия Иванова над книгой воспоминаний.

В «Петербургских зимах» страницы, посвященные Северянину, меняются. Иронический тон соединяется с повествовательным, местами с оттенком ностальгии. Добавлены строки, характеризующие заслуги Игоря Северянина, внимание к нему Сологуба, Брюсова. Возможно, прислушавшись к замечаниям старшего поэта, Георгий Иванов снял рассказ о Карменсите и Петре Ларионове (Перунчике), сократил эпизоды с Иваном Игнатьевым.

Яндекс.Метрика Яндекс цитирования

Copyright © 2000—2018 Алексей Мясников
Публикация материалов со сноской на источник.